Страница 50 из 64
Глава 17Экзамен
За неделю до экзамена я провел последний полный прогон, честный, с секундомером, по всему протоколу, и прогон этот решил все, что еще оставалось нерешенным.
Я гонял вариант на «Счетоводе». Специально, начисто, как собирался идти: скучный пацан, кассовый процессор, никаких вопросов. Результат вышел такой: двадцать девять из сорока. Не потому, что я не решил остальные, я решил тридцать восемь, а потому, что одиннадцать решенных не успел досчитать до ответа. «Счетовод» думал над интегралами по сорок секунд, над тепловым балансом по четыре захода, и время, которого мне не хватило, лежало все в нем, в честной кассовой лошадке, рожденной пробивать чеки, а не брать квоты. Двадцать девять. Порог прошлого года тридцать.
Я сидел над этой цифрой весь вечер, и дилемма моя была не из тех, что решаются столбиком, хотя я, конечно, пробовал столбиком. Вариант первый: идти со «Счетоводом». Безопасно, скучно, непроходимо: минус одна задача до порога, и это в спокойной домашней обстановке, а в Центре будут скрип стульев, чужие затылки и наблюдатель за спиной. Вариант второй: идти с ядром. С машиной, которая считает из-под пальцев, с которой я готовился все эти месяцы и которая выжимала из меня тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь из сорока, стабильно, с запасом на любой скрип. И которая была: смотри пункт «за такое сажают».
Решение я в итоге сформулировал так, и пусть каждый судит, как хочет. Экзамен, единственное место на планете, где мое железо законно. Регламент, я его выучил наизусть: «допускается использование личного вычислительного устройства; устройство подлежит предъявлению». Предъявлению, не сертификации: комиссия смотрит, что у тебя не передатчик и не шпаргалка с ответами, а считалка. Моя машина и была считалкой. Она не решала за меня: она считала то, что я в нее вводил, ровно как «Счетовод», как Гроссбух, как счеты, только быстро. Все решения были мои: моя разметка задачи, мои формулы, мой порядок действий. Я не собирался жульничать. Я собирался прийти со своим инструментом, как токарь приходит со своим резцом.
Голос в этом решении не участвовал. Вернее, так: накануне ночью, на кормежке, я провел инструктаж, самый строгий из всех.
— Завтра идем в казенное место, — сказал я в кожух. — Ты работаешь процессором. Только процессором. Считаешь, что вводят. Никаких голосов, никаких поправок, никаких «принято» вслух. Полный режим тишины, глубже, чем при обыске. Даже если я ошибусь. Слышишь? Даже если я ошибусь в задаче, молчать. Это приказ.
Шорох. Потом:
— … принято… режим тишины…
— И еще. — Я помолчал, подбирая слова, которых не было в уставах. — Если что-то пойдет не так… если нас разделят… молчи, сколько понадобится. Хоть год. Я приду. Я всегда прихожу за своим железом, спроси кого хочешь.
На это она не ответила ничем, даже шорохом, и я счел молчание согласием. Других вариантов у меня все равно не было.
Спал я перед экзаменом, как ни странно, хорошо. У меня вообще так устроено: накануне больших дней организм, видимо, понимая, что хозяину завтра понадобится все, отключает даже страх. Последнее, что я слышал, проваливаясь, был одиночный щелчок из ящика: ядро, посаженное с вечера на глухой минимум, пожелало, надо полагать, спокойной ночи. Или просто щелкнула металлокерамика. Я к тому времени уже перестал делить эти версии: обе были мои.
Утром мать надела чистое, будничное, я уже знал эту форму одежды: приемочная. Довезла меня до Купола, довела до дверей Центра, и там, в толчее у входа, взяла меня за плечи и развернула к себе. Осмотрела, как осматривают состав перед отправкой: сцепка, тормоза, пломбы. Поправила воротник, одним движением, точным, как все ее движения.
— Работай, сынок, — сказала она.
И пошла к развозке, не оборачиваясь, прямая, быстрая, и я стоял с вычислителем в руке и смотрел ей вслед, и почему-то именно эти два слова, самые простые из всех, что она мне говорила, легли куда-то глубже всех остальных. Работай, сынок. Не «удачи», удача, это для тех, кто не готовился. Не «я в тебя верю», вера, это для тех, кому нужны зрители. Работай. Все уже сделано, состав собран, путь открыт, дальше только работа. Я потом слышал эти слова еще много раз, но первый раз был живьем, у дверей Центра, и он самый.
Центр Распределения «Звездный Путь» внутри оказался ровно тем, что обещало название, если читать его по-целински: очередями. Экзаменационный день собрал квотников со всего сектора, и очередь наша была пестрая, как рынок: городские с Купола, чистенькие, с новыми вычислителями в чехлах, полевые вроде меня, пара докерских, и, отдельной группой, ксено-подростки, двое круми с одинаковыми костяными пеналами и молодой грунд, занимавший очередь как погрузочный модуль, основательно и навсегда. Окраина, котел, все как у нас: Империя открыта талантам, и талантам с утра занимать очередь.
Лозунг, кстати, присутствовал лично: «ИМПЕРИЯ ОТКРЫТА ТАЛАНТАМ» шло по стене зала ожидания буквами в мой рост. А под лозунгом, на экране, заедающем каждые полминуты, крутился рекрутский ролик. Тот самый. Белые палубы, белые перчатки, туманность на обзорном, бархатный диктор. Я сел напротив и, сам не заметив, начал проговаривать за диктором, беззвучно, одними губами, привычка, вшитая годами: «…исследовательские рейсы к новым мирам… Империя открыта талантам… Академия Космофлота ждет тебя». Сосед по скамье, городской, с чехлом, покосился на меня, как на психа, и пересел на полстула дальше. Я не обиделся. Человек, который знает этот ролик хуже меня, не соперник.
В очереди я простоял час двадцать и успел собрать обычный урожай наблюдений. Городские держались стайкой и громко, с нервным смехом, повторяли формулы, из чего следовало, что формул они не знают: знающий перед боем молчит. Круми-близнецы с костяными пеналами сидели на корточках у стены и играли в какую-то свою игру на пальцах, всех восьми, четыре руки на двоих в деле, и лица у них были безмятежные: у круми экзамен, это торг, а торговаться они умеют с рождения. Грунд стоял. Просто стоял, как стоит опора, и на вопрос клерка «волнуетесь?» ответил после паузы: «Стою». Клерк отстал. Я записал себе этот метод: на вопросы не по делу отвечать фактическим состоянием.
Сосед по скамье, тот, что отсел от моего шевеления губами, в конце концов не выдержал и спросил, кивнув на мой кожух с ручкой:
— Сам паял? — И, не дожидаясь: — Прикольно. А у меня «Логос-двенадцать», отец в метрополии заказывал. Говорят, на нем полбалла к результату, просто за скорость.
— Повезло, — сказал я скучно.
— Ну. — Он поискал, что бы еще сообщить. — А ты правда со свалки? И как там?
— Пыльно, — сказал я, и разговор умер своей смертью, к обоюдному, полагаю, удовольствию сторон. «Логос-12», значит. Полбалла за скорость. Я вспомнил лавку Чиптика, стеклянный колпак, рассрочку под поручительство и посмотрел на свой кожух с изолентой по периметру. Ничего, подумал я. Скорость, она не в чехле. Сейчас проверим, у кого полбалла.
Процедура допуска прошла штатно. Документы, уведомление, сверка личности. Вычислитель я предъявил, как положено: клерк на входном контроле открыл кожух, посмотрел на «Счетовод» в резервном гнезде и на ядро в центральном, увидел то, что видят все не-специалисты: самодельный ужас с ручкой от чемодана, спросил «передающие модули есть?», услышал «нет, вот схема», сверил габариты с регламентом и шлепнул на кожух допусковую наклейку. Вся проверка, тридцать секунд. Система смотрела на мою машину трижды за месяц, жучок, комиссия, контроль, и трижды увидела барахло. Скучная ложь, доложу вам, работает даже тогда, когда почти не врет.
Зал был на шестьдесят мест, столы в шахматном порядке, наблюдатели по периметру, все как мать репетировала, вплоть до скрипа. Стулья в Центре скрипели все, каждый своим голосом, я в первые минуты машинально составил акустическую карту зала: вот этот, справа-сзади, скрипит на согласных, сосед мой ерзает на каждой пятой минуте. Билет выдали в конверте, сорок задач, три часа, начали.