Страница 32 из 64
Глава 11Кормежка
До экзамена оставалось семьдесят дней, когда моя новая машина впервые чуть не выселила меня из дома.
Сеть нашего контейнера выбило в четверг, в половине десятого вечера, второй раз за неделю, и на этот раз надолго: сорок две минуты я на ощупь перебирал щиток, меняя предохранитель и слушая из темноты дыхание матери, которое было выразительнее любых слов.
Сказала она ровно одну фразу, не открывая глаз, когда свет наконец вернулся:
— Еще раз выбьет, понесешь свою науку в сарай.
Сарай, это железный ящик на задах ряда, общий, неотапливаемый, с крысами-пылевиками и без единой розетки. Мать не шутила. Мать вообще не шутила про электричество: у диспетчеров свои счеты с перебоями питания.
Утром, за кашей, состоялся разбор полетов, короткий, как все ее разборы.
— Что у тебя там жрет? — спросила она. — Я видела счетчик. Мы стали есть, как сварочный пост.
— Вычислитель, — сказал я честно. — Он мощный, мам. Считает как настольный, я на нем варианты гоняю. Я поставлю буфер, батарею, и пики уйдут, сеть даже не заметит…
— Вот именно, — сказала мать. — Сделай так, чтобы сеть не заметила. И чтобы я не заметила. Наука, которая выбивает пробки, называется практикой, а за практику в этом доме отвечаю я, и у меня она без перерывов на аварии. Понял? Работай.
«Работай» у нее означало примерно то же, что у Хруста «наддув доложи»: разговор окончен, доверие оказано, спрос будет. Я допил кашу и пошел решать задачу про буфер, а мать ушла на смену, и я смотрел ей вслед и думал, что из всех проверяющих, каких я знал, включая имперских, мать была самой строгой инстанцией. И единственной, перед которой было по-настоящему стыдно.
Проблема была понятная и позорная для меня как для сборщика: я ее сам себе спроектировал. Ядро жрало неровно. В среднем оно укладывалось в свое взрослое плато, но на пиках, когда я грузил его длинной задачей, потребление прыгало ступенькой, и мой донорский сварочный блок, дуболом с тройным запасом по мощности, честно передавал эту ступеньку в сеть. Сеть контейнера, рассчитанная на плитку и три лампы, вздрагивала. Сеть ряда, издерганная скачками трансформатора, вздрагивала следом. Дальше срабатывало то, что у нас называлось пробками, и я шел к щитку под дыхание матери.
Решение было классическое, из учебника: буфер. Аккумулятор между блоком и нагрузкой: сеть заряжает его ровным маленьким током, ядро берет свои пики из банки, все счастливы. Решение было классическое, простое, дешевое.
У меня не было аккумулятора. Вернее, был.
Я честно потратил два дня, пытаясь найти другой. На барахолке аккумуляторы такой емкости шли от пятнадцати кредитов, и барахольщик, наблюдая мое лицо, доброжелательно предложил «мертвяка на восстановление» за пять: ящик с высохшими банками, из которого при удаче, через месяц танцев с электролитом, получалось полбатареи, а при неудаче лужа на полу. Я знал эту лотерею, я в нее уже играл зимой, счет был один-один. У Чиптика на обмен не нашлось ничего живого: аккумуляторы, сказал он, товар невозвратный, их у него сметают в день привоза, «энергия, мальчик Форк, у нас дороже памяти». В доках, сказали, можно спросить после получки, то есть через две недели. Хруста просить я не стал: он бы достал, но спросил бы, подо что, а врать Хрусту не работало, я уже объяснял. А сеть выбивало сегодня, и мать сказала «сарай», и до экзамена было семьдесят дней.
Аккумулятор от погрузчика, живой, емкий, ухоженный, заряжаемый каждый вечер через самодельное реле, стоял в тридцати сантиметрах от моего стола и светил мне в затылок.
Я решался два вечера, и это, если разобраться, смешно: взрослый человек не решается два вечера снять батарейку с самодельной табуретки. Я за эти два вечера успел даже провести с Ведром разъяснительную работу, в одностороннем порядке: объяснил ему про буфер, про пики, про сарай, про то, что аккумулятор, между прочим, изначально был не его, а погрузчика, так что говорить о собственности тут вообще неуместно. Ведро слушало, светило и молчало, и молчание его было согласное, как у всех, кого не спрашивают. Аргумент про погрузчик, кстати, не работал даже на меня: батарейку-то я ему ставил своими руками, год назад, в этой же комнате, и я отлично помнил, как оно первый раз поехало само, вихляя, к щитку, и как я орал «домой! домой!», а оно ехало к щитку, потому что «домой» в его платке еще не было, а жрать хотелось уже тогда.
Кормилец из меня, выходит, был так себе: одному даю, у другого забираю. Позже я узнал, что это называется «управление ресурсами» и за это платят жалованье. Но у нас с этой табуреткой был год общей биографии, шесть команд и дежурная ложка, и когда я наконец сел перед Ведром на корточки с ключом в руке, я почувствовал себя не сборщиком, а живодером.
— Прости, приятель, — сказал я. — Это временно. Мне нужен твой аккумулятор, потому что без него меня выселят в сарай вместе с наукой. А тебя я потом запитаю обратно. Слово.
Ведро смотрело на меня фарой и молчало, потому что оно всегда молчало, у него не было ни динамика, ни мнения. Я отвинтил крышку, отключил зарядное реле, отсоединил клеммы и вынул батарею, теплую от вечерней зарядки. Фара погасла не сразу: конденсаторы в цепи держали еще секунды три, и все эти три секунды Ведро светило мне в руки, будто ассистировало на собственной операции. Потом свет умер, и в углу осталась темная жестяная тушка на колесиках, со шваброй-манипулятором, опущенной вниз, как флаг в нелетную погоду.
Я накрыл его ветошью. Зачем, не знаю: пыль ему теперь была безразлична. Накрыл, и тут же разозлился на себя за этот жест, потому что жест был похоронный, а у нас не похороны, у нас донорство, временное, по расписке. Я даже написал расписку, мысленно: я, Роджер Форк, обязуюсь вернуть аккумулятор гражданину Ведру не позднее чем через… Через сколько, я не дописал. Честной цифры не было, а врать самому себе письменно я еще не научился. Все впереди.
Зарядное реле Ведра переехало в схему вместе с батареей, и я, паяя его на новое место, отдал должное себе годичной давности: реле было сделано на совесть, с запасом по току, с защитой от переполюсовки, четырнадцатилетний я вложился в эту железку так, как будто заряжать ей предстояло минимум крейсер. Теперь пригодилось. У нас вообще ничего не пропадает, у нас все ждет своей схемы.
Буфер встал в схему за час и снял проблему полностью: пики ядра теперь глотала банка, сеть видела ровный зарядный ток, пробки жили спокойно, мать спала, сарай отменялся. Оставался нагрев.
Грелось ядро всерьез. Мой кулер от плитки, героическая машинка, гонял воздух по кожуху, но металлокерамике этого было мало: на длинных задачах температура ползла, я мерил ее пальцем и совестью, приборного термометра у меня не было, и палец говорил «горячо», а совесть говорила «добром не кончится». Нужен был радиатор, настоящий, ребристый, с площадью, и не абы какой, а под мой крепеж и мою геометрию: сантиметров двадцать на пятнадцать, ребра высокие, подошва толстая, фрезерованная.
Такой радиатор на рынке был. Я его приметил еще на прошлой неделе, когда ходил за ответкой: средний ряд, лоток холодильного и вентиляционного, хозяин, круми по имени Шушук, мелкий даже по крумийским меркам, зато голосистый за троих. Лоток у него был устроен по классике жанра: сверху сияло начищенное, снизу, в ящиках, лежало настоящее. Радиатор лежал сверху, потому что был красив без начистки: снятый с промышленного преобразователя, ребра как орган в старом голофильме, подошва фрезерованная, восемь кредитов, и цена, что характерно, была написана честно, без места для торга. У круми так помечают товар, за который не стыдно. Восьми кредитов у меня не было. Вернее, были, но это были последние восемь кредитов, а по завету Хруста трогать несгораемый остаток можно только на воду, еду и дорогу домой.