Страница 31 из 64
Сорок секунд. Из них тридцать пять я вводил данные.
Я посидел, глядя на ответ. Ответ был правильный, я его знал по разбору с матерью. Но правильность одного ответа, это еще не прибор, это фокус, а мне нужен был прибор, и я устроил ядру то, что в Центре устраивают экзаменующимся: контрольную с надзирателем. Надзирателем работал «Счетовод»: я включил его в резервном гнезде параллельно и следующий час гонял одни и те же задачи на обоих, ядро против кассовой лошадки, сверяя ответы до последнего знака. Двадцать восемь задач. Двадцать восемь совпадений, только «Счетовод» кряхтел над каждой от секунд до минут, а ядро отвечало из-под пальцев. На двадцать девятой я усложнил: подсунул задачу с ошибкой в условии, деление на ноль в скрытом виде, Гроссбух от таких когда-то зависал наглухо, до кнопки. «Счетовод» честно завис, я его перезапустил. Ядро выдало отказ: аккуратную строчку о некорректности условия. Мгновенно. Оно не просто считало быстрее. Оно спотыкалось умнее.
На полку с объяснениями легло и это: армейская отработка ошибок, военные машины пишут для дураков в перчатках, у них отказоустойчивость в техзадании. Полка уже слегка прогибалась, но держала. Хорошая была полка. Из того же материала, что у всех людей, которым очень нужно, чтобы все было нормально. Сорок секунд против четырех минут. Против моих одиннадцати, с Гроссбухом, в ту первую ночь. Странно быстро? Я повертел эту мысль и положил туда же, куда клал все неудобное: на полку с объяснениями. Армейская элементная база, сказал я себе. Военный запас прочности, шина втрое толще гражданской, теплоотвод как у взрослого блока, вот и считает как взрослый блок. Удачная сборка. Руки золотые, папа гордился бы. Объяснение было гладкое, приятное на ощупь, и я в него поверил легко и с удовольствием, как верят во все, что хвалит тебя самого.
— Не ревнуй, — сказал я Ведру, которое все еще светило мне в стол со своей табуреточной верностью. — Ты по-прежнему самый тупой в этой семье, и это твоя сильная сторона. За тебя не сажают.
Ведро пискнуло. Я к тому времени различал у него интонации, которых у него не было, и эта означала: принято.
Дальше я, конечно, не удержался и погонял машину еще: весь билет семь подряд, потом задачи на маркировки, потом, уже в чистом хулиганстве, попросил перемножить два числа такой длины, что они не влезали на экран. Уродище считало все. Быстро, ровно, без единого сбоя, и кулер от плитки гудел, и тепло шло от ядра ровными волнами, и где-то на границе слуха, я отметил это косым краем сознания, в контейнере появился новый звук.
Щелчки.
Тихие, сухие, изнутри корпуса, из района ядра, слышные только в полной тишине и только если знать, что слушаешь. Не треск пробоя, я его знаю в лицо, не релейный лязг, реле там не было, а именно щелчки, мягкие, одиночные: раз в несколько секунд, ровно-ровно. Как метроном, у которого сильно упала частота. Или как счетчик, который что-то считает не спеша. Терморазгрузка корпуса, сказала полка с объяснениями: металлокерамика прогревается, слои гуляют, пощелкивает. Нормально. Все новособранное первую ночь разговаривает, спросите любого сборщика.
За окном серело. По уму следовало все выключить, убрать со стола и лечь, у меня через три часа была смена, а вечером школа. Но у новособранной машины есть право первой ночи: тест стабильности. Я запустил по кругу длинную счетную петлю, из тех, что грузят ядро на полную, записал в тетради время старта и условия, накрыл клавиатуру ветошью от пыли и прилег головой на руки, на минутку, рядом с теплым кожухом, в котором мерно щелкало. Кулер от плитки гудел на своей единственной ноте, честной и низкой. В этом гудении, в тепле, в ровных щелчках было что-то от Самовара на маршевом: работающая машина рядом со спящим человеком, самая старая колыбельная в мире.
Утром разберусь, подумал я уже из-под воды сна. Утром все разберу: и щелчки, и полку с объяснениями, и почему армейская железка двадцать лет пролежала мертвой, а ток берет как живая, и почему тот, в спешке, со штатным инструментом, забрал мелочь, а ее оставил.
До экзамена оставалось семьдесят пять дней, и у меня наконец был вычислитель. Оставалось выяснить, что еще у меня было.
Я очень люблю эту свою фразу. «Утром разберусь». Из всех моих инженерных инструментов она самая надежная: за всю жизнь ни разу не сработала, и хоть бы что ей. Работает дальше.