Страница 33 из 64
И тогда я впервые в жизни пошел на рынок не покупать, а торговать по-взрослому: менять работу на вещь.
Готовился я как к экзамену. Во-первых, перебрал свой хлам и отобрал шесть позиций, которые для меня были мусором, а для холодильщика товаром: два вентиляторных движка в ремонт, тройка исправных термодатчиков с разделки, латунные штуцеры, моток капиллярной трубки. Во-вторых, разведал слабое место: у Шушука который месяц не работал каталог-планшет, старый гильдейский справочник с ценами и схемами, он при мне дважды тряс его и стучал им о лоток, универсальный крумийский ремонт. Планшет не чинился, потому что стучание, при всем уважении к традиции, не заменяет пайку.
На подходе к лотку меня, как постоянного уже человека на этом рынке, дважды окликнули: барахольщик поинтересовался, не дозрел ли я до «мертвяка», а незнакомая крумиха с лотка тканей предложила «брезент, как у отца твоего, смотри какой». Откуда она знала про отцовскую куртку, я спрашивать не стал: рынок знает все, это его природный ресурс, второй после наглости. Я помахал обоим и отметил про себя, между делом, что становлюсь на этом рынке своим: меня узнавали, мне предлагали, со мной здоровались руки, верхние и нижние. Год назад я был тут пацаном с полей. Теперь был мальчиком Форком, который чинит и торгуется. Рост, как сказал бы Хруст, наблюдаемый.
Разговор у лотка я построил, как учил Чиптик, то есть не с того конца:
— Уважаемый Шушук, у вас каталог не работает. Я чиню. Плата вперед не нужна: сначала работает, потом договариваемся.
Четыре руки изобразили четыре разных степени недоверия, но планшет мне выдали: круми ничем не рисковал, мертвее эта штука стать не могла. Я сел тут же, на ящик у лотка, вскрыл корпус, и диагноз занял три минуты: трещина пайки на разъеме питания, классика стучания, каждый удар о лоток эту трещину подращивал. Паяльник у меня был с собой, походный, от батарейки. Через двадцать минут каталог ожил, засветился и показал Шушуку прейскурант на радиаторы, что было с моей стороны почти жестоко.
Дальше был торг, и я его провел, скажу без ложной скромности, чисто. Шушук предлагал два кредита деньгами. Я отказался и показал на радиатор. Шушук воззвал к клану, аренда, поборы, сын-бездельник, я переждал ритуал молча, с сочувственным лицом, как положено. Шушук предложил радиатор поменьше. Я выложил на лоток свои шесть позиций и объяснил, что движки после перемотки уйдут у него по кредиту за штуку, а термодатчики холодильщику нужны всегда, это как соль в доме. Шушук попробовал датчики зубом, у круми это не метафора, и заскрипел, что мальчик грабит старого торговца. Это, я уже знал, означало согласие.
— Сделка, — сказал он наконец и протянул все четыре ладони. Я приложил свою к каждой, по очереди, как положено, кожа у круми сухая и теплая, как нагретый брезент. — Каталог плюс железки, за них радиатор. Но если каталог сгорит снова, вернешь руками. Всеми, сколько есть.
— У меня всего две.
— Вот и береги, — наставительно сказал Шушук, и мы расстались взаимно ограбленными, то есть довольными.
Радиатор ехал домой у меня на коленях, завернутый в мешковину, тяжелый и прекрасный, и попутчики в развозке косились: по весу и бережности обращения предмет тянул на что-то съедобное, а съедобное такого размера у нас возят только по большим праздникам. Я не разубеждал. В каком-то смысле это и была еда.
Радиатор я перед монтажом обсчитал, по-честному, по школьной формуле, с поправками из каталога Шушука, который я, пока паял, честно проглядел, грех было не поглядеть. Выходило, что при моих ваттах и моей дельте температуры нужно минимум тысяча двести квадратных сантиметров оребрения. У красавца с лотка их было тысяча шестьсот, я пересчитал ребра и перемножил: запас в треть, как раз на целинское лето, когда контейнер к вечеру сам как радиатор. Люблю, когда числа сходятся заранее. В нашем деле это единственный доступный вид пророчества.
Монтаж охлаждения занял вечер, и это был хороший вечер, из тех, что пахнут канифолью и правильными решениями. Я снял старую крышку кожуха, разметил и засверлил подошву радиатора под крепеж рамки, притер ее к ядру через термопасту, добытую еще зимой из тюбика в медицинском мониторе, у медиков паста лучше промышленной, факт. Кулер от плитки переехал на ребра радиатора и из героя-одиночки стал частью системы. Крепление я стянул хомутами, а там, где хомут не доставал, легла изолента, синяя, в положенные два витка. Есть места, где изолента, это халтура, и есть места, где она честный конструкционный материал. Отличать одни от других, в этом, собственно, и состоит наша профессия.
К ночи система вышла на режим: ядро под полной нагрузкой, радиатор теплый по всей площади, ровно теплый, как бок Самовара на маршевом, кулер гудит свою ноту, буфер глотает пики, сеть спит, мать спит, сектор спит. Я прогнал длинный тест, все сходилось, температура стояла как вкопанная. Впервые с той ночи в Тихом у меня было чувство законченной работы: машина, которую я собрал из ямы, покойника и табуреткиной батарейки, работала как целая. Даже щелчки ушли: то ли термонагрузка снялась, то ли я к ним привык.
Подготовка, кстати, на новой машине шла с запасом, о котором месяц назад смешно было мечтать. Я прогнал в тот вечер, между делом, пробный из сборника: тридцать шесть из сорока, и время осталось. Тридцать шесть. Порог тридцать. Машина отдавала ответы из-под пальцев, я успевал думать над условием, а не над корнем, и где-то на середине варианта поймал себя на том, что говорю вслух, привычно, как Хрусту на вахте: «принято, следующая». Кому принято, спрашивается.
— Удачная сборка, — сказал я, выключая сборник. Вслух. Уже не очень уверенно.
Я уже тянулся к рубильнику, гасить хозяйство и спать, когда услышал писк.
Первое, что сделала голова: доложила по инстанции, что это штатно. Пищат все: заряднички, датчики, сам вычислитель у меня пищал при старте, наследие кассовой прошивки «Счетовода». Но этот писк шел не от «Счетовода». Он шел из ядра, из-под радиатора, тонкий, чистый, тихий, и он был не одиночный.
Три коротких. Пауза. Два коротких.
Тишина.
Я стоял с рукой на рубильнике и ждал. Секунд через десять: снова. Три коротких, пауза, два коротких. Та же длительность, та же пауза, тот же тон. Не случайный дребезг: у дребезга нет дисциплины, а тут была дисциплина, ровная, как строевой шаг.
Сигнал ошибки, сказала полка с объяснениями, уже привычно прогибаясь. Код неисправности: три-два. Надо глянуть в… В чем глянуть, в документации? Документации у этой железки не существовало на всей планете, а может, и нигде.
И тогда я сделал то, что до сих пор не могу объяснить с инженерных позиций. Я наклонился к кожуху и постучал по нему костяшкой пальца: три коротких, пауза, два коротких. Тем же ритмом. Зачем? Не знаю. Когда двадцать лет живешь среди машин, у тебя вырабатываются свои суеверия: ответить на стук, это вежливость, а вежливость дешевая, почему не потратить.
Тишина. Длинная, секунд двадцать, и я уже выпрямился, посмеиваясь над собой, дурак, стучит железке, как соседу в стенку.
Писк.
Один длинный. Пауза. Один длинный. Пауза. Три коротких.
Я замер так, как замирал в Тихом на первых ста шагах: всем телом сразу, до кончиков пальцев. В контейнере было темно, только дежурная лампа над столом, и в ее свете стоял мой уродец: кожух покойного Гроссбуха, армейские порты, медицинский экран, кулер от плитки, батарея табуретки. Сборная солянка из четырех смертей и одного одолжения. И эта солянка со мной перестукивалась. Это был не прежний ритм. И не эхо моего. Я медленно, очень медленно, присел обратно и отстучал по кожуху: длинный, пауза, длинный, пауза, три коротких. Его ритм. Ответ пришел через три секунды: три коротких, два коротких, тот, первый рисунок, и следом, без паузы, мой стук, нота в ноту, костяшка в костяшку, только писком.