Страница 23 из 64
Глава 8Челнок
Первый час в Тихом квадрате не происходило ничего, и я ответственно заявляю: это гораздо хуже, чем если бы происходило.
К происшествию можно приложить руки. Упал, встал, обошел, починил. А когда вокруг просто тихо, просто серо и просто пусто, руки приложить не к чему и освободившийся ресурс головы немедленно занимает воображение. Мое воображение, разогретое четвергами у жаровни, первые полчаса работало на полную мощность: вот за той грядой что-то шевельнулось, вот этот шпангоут торчит как-то намеренно, вот тут пыль лежит подозрительно ровно, как будто ее разровняли. В зоне не было ни монстров, ни призраков. Только я и мое воображение. Честно говоря, компания так себе.
Спасла меня, как всегда, работа. Я вспомнил, зачем взял с собой тетрадный лист и карандаш, и занялся делом: начал составлять карту вранья.
Идея простая, любой наладчик поймет. Если приборы врут, первым делом выясни, кто врет, как врет и врет ли стабильно. Я останавливался каждые двести шагов и опрашивал свое хозяйство по списку. Компас: врал, но лениво и по-разному, у крана уводил на северо-восток, дальше начал гулять широкими волнами, период минуты полторы-две. Как индикатор глубины захода годился: чем шире гуляет, тем дальше я залез. Часы, механику, я сверял по солнцу, грубо, но честно: за первый час они убежали вперед минуты на четыре. Интересно, что равномерно: не скачком, а ровным ходом, как будто время здесь текло чуть под уклон. Я записал: «часы +4 мин/час, поправка на обратном пути». Дальномер, простенький оптический клин с барахолки, не врал вообще: проверил на трех известных базах, по длине контейнера, сходилось до метра. Это было ценно: значит, врет не все, врет электромагнитное и точное, а тупая оптика и тупая механика живут. Из этого следовал вывод и про дроны: их мозгам тут действительно делать нечего, а вот человек с оптикой и карандашом вполне работоспособен.
Записав третью серию замеров, я поймал себя на том, что страх ушел. Не весь, остаток сидел где-то под ложечкой, дежурный, но рабочий фон очистился: у меня была тетрадь, в тетради цифры, у цифр закономерности. Зона, которую меряешь карандашом, перестает быть зоной и становится участком с плохой электромагнитной обстановкой. Похожим образом, я слышал, устроены все страшные вещи на свете. Не проверял. Пока.
Ориентиры отцовской карты выходили из серости по расписанию, и каждый раз у меня внутри что-то вздрагивало, потому что это было как перекличка через тринадцать лет: отец рисовал палочкой на песке, а поле отвечало железом. Цистерна нашлась на втором километре, лежала кверху брюхом, как дохлая рыбина, отец так и рисовал ее, пузом вверх, и даже пробоина в борту была на месте, темная, с завернутыми внутрь краями. У цистерны я взял левее, как велела карта, обошел длинную гряду, из которой торчали ребра терраформерских ферм, первый старый слой, уже теплее, и через полчаса увидел зуб.
Антенна стояла на дальнем краю гряды, обломанная на середине, и обломок действительно торчал зубом, кривым, коренным, со сколом. Под зубом, если верить песочной карте, начинался участок, куда отец заезжал в последние свои рейсы по старым полям: туда свозили остатки станционного оборудования, когда демонтировали второй терраформерский узел. Мой участок. Мои шесть моделей с оборота учебника.
По дороге к зубу случилась и первая находка-обманка, я ее запомнил как прививку. Из осыпи старого слоя торчал угол корпуса с шильдиком, и на шильдике, под грязью, читалось «РК». Я расчистил его с колотящимся сердцем, РК-9 стоял у меня в списке под номером шесть, станционный расчетчик, лучший вариант из всех. Корпус выкопался за двадцать минут и оказался РК-2: не расчетчик, а распределительный коммутатор, родня по заводу и по шильдику, жестяной шкаф с рубильниками, ноль вычислений. Я сидел над ним, дышал и учился главному старательскому навыку: не праздновать до маркировки. Поле, как выяснилось, умеет шутить сериями: за день мне попались еще два «почти» и один «вот же оно, ну пожалуйста», и все четыре раза я хоронил надежду обратно в осыпь.
Я дошел до зуба к десяти утра, по спешащим часам к четверти одиннадцатого, и следующие три часа занимался самой обычной на свете работой: разбирал завал. Вручную, по-старательски: снять верхний слой бытового лома, он тут был тонкий, десятилетие-полтора, добраться до старого слоя, читать маркировки, копать шурф там, где маркировки обещают. Перчатки убил за первый час. Нашел: корпус климат-контроллера «Погода-4», пустой, выпотрошенный еще при демонтаже, одни направляющие. Нашел станину от расчетчика, без самого расчетчика. Нашел контейнер с терраформерским крепежом, ведра три отличных болтов из нержавейки, в другой день это была бы добыча, сегодня, обидно, балласт. Шесть моделей из списка существовали здесь только в виде следов: аккуратные пустые посадочные места, срезанные жгуты. Демонтажники двадцать лет назад знали свое дело. Все, что считало, они вывезли, а бросили только то, в чем считать нечему.
К часу дня я сидел на станине, ел брикет и проводил ревизию честно, по-хрустовски: экспедиция проваливалась. Не с треском, а хуже, буднично: шурфы пустые, список ненайденного полный, время к развороту. По плану у меня оставался час на поиск, потом обратный маршрут с поправкой на врущие часы. Час. Я жевал и водил глазами по гряде, по привычке читая рельеф, и вот тут рельеф мне ответил.
Метрах в семидесяти за зубом, в лощине между двумя грядами, лежал холм. Неправильный холм. Все кучи на полях, естественные, имеют осыпной профиль, пологий: лом сваливали сверху, он растекался. А этот холм был слишком компактный и слишком цельный, без осыпи, как будто под мусором лежало что-то одно, большое, и мусор на него не сваливали, а он его на себя собрал: годами, слой за слоем, пылью и мелочью. Я такие холмы видел на кладбищенских ярусах с орбиты, только там они висели, а тут лежал.
Час на поиск, сказал я себе, и пошел копать неправильный холм.
Верхний слой сошел легко, он был рыхлый, наносной. Под ним обнаружилась плоскость. Металл, гладкий, серо-зеленый, с той специфической матовой фактурой, которую дает армейское антибликовое покрытие, я его знал по обломкам с разделки. Я расчистил окно метр на метр, потом еще, пошел вдоль плоскости и через двадцать минут понял, что раскапываю борт. Цельный борт. Не лист, не фрагмент: борт лежащей машины, метров пятнадцать длиной, со стыками обшивки и заклепочным швом, а когда я дочистил до кормового среза, там, под окалиной и грязью, проступила маркировка. Точнее, ее призрак: краску стерло время, но трафаретные буквы всегда чуть меняют фактуру металла, и под углом, в косом свете фонаря, читались следы: три знака, потом пробел, потом еще строка мельче. Военная разметка. Не гильдейская, не конкордатская гражданская, я их все знал наизусть. Военная, старая, и какая именно, я сказать не мог, а я, между прочим, умел опознавать все, что валяется на этой планете. Первый звонок, что день пошел не по каталогу.
Челнок. Малый, штабной или связной, судя по обводам кормы. Он не упал, падение сминает, а этот лежал ровно, с целым, на первый взгляд, корпусом: его посадили или дотащили, а потом он двадцать с лишним лет собирал на себя пыль в закрытом квадрате, куда не ходят ни люди, ни дроны.
По уму следовало засечь координаты и уйти: время. По уму. Я прошел вдоль борта и нашел пролом, у миделя, внизу: рваная дыра метра полтора, края завернуты наружу, значит, било изнутри, и это я тоже отметил механически, не думая, потому что думать я в тот момент уже не мог, я хотел внутрь так, как не хотел, кажется, ничего в жизни. Голофильмы, все двадцать шесть чипов разом, стучали мне в затылок: заброшенный корабль, тайна, сокровище. Наладчик во мне сумел выторговать только процедуру: фонарь в левую, следовать пять минут, ничего не трогать без осмотра.