Страница 22 из 64
Вышел я в шесть десять, с рассветом. Ведро проводило меня до порога и встало в дверном проеме, фарой внутрь, на своем бессрочном посту «сторожи». Я оглянулся на него от угла: жестяная тумба со шваброй наперевес, охраняющая пустой дом от самого себя. Почему-то от этой картины стало спокойнее. Хоть кто-то сегодня занимался абсолютно безопасным делом.
Утро было обычное, наше: горелый пластик, холод через куртку, гул лифта через подошвы. До северного края рабочих полей я доехал на попутной платформе: водитель, полусонный контрактник с четвертой бригады, вез бочки с обезжиркой и на мое «на подмену еду» кивнул, не просыпаясь. Вранье, раз начавшись, экономит на мелочах.
Дальше дорога кончилась, в прямом смысле: попутка свернула к своим квадратам, а я пошел пешком, вдоль старой разметки, по колее, которой не пользовался никто, кроме времени. Колея еще читалась, старые машины умели продавливать грунт на совесть, но по обочинам ее уже затягивало мелким ломом, ветер здесь десятилетиями делал свою сортировку, без нормы и без выходных. Через километр мне попалась весовая будка, близнец нашей, только мертвая: стекло выбито, платформа весов вспучена, а внутри, на пульте, лежал слой пыли такой ровности, какую не наведет ни одна уборщица. На стене будки кто-то когда-то написал краской «ДО ВСТРЕЧИ», и краска пережила и автора, и адресата, и, подозреваю, сам повод. Я прошел мимо, стараясь не хрустеть. В мертвых местах не хочется шуметь, и это не мистика, это вежливость.
Ржавый кран я увидел издалека, километра за полтора. Он стоял на границе Тихого, старый гусеничный подъемник, врос в грунт по фары, стрела задрана и согнута на середине, как рука, которая что-то показывала и забыла что. У основания крана старая разметка кончалась: последний номерной столб, дальше только гряды, серые, слежавшиеся, другого цвета, чем наши рабочие, у наших цвет ржавчины живой, рыжий, а эти выцвели до серости, как все, что на этой планете оставляют в покое.
Я встал у столба и провел ревизию приборов. Часы: идут, время сходится с рассветом. Наручный компас, дешевая механическая стрелка, я его взял именно как индикатор: у столба он показывал север туда, куда положено, вдоль стрелы крана. Я сделал десять шагов за столб и посмотрел снова.
Стрелка плыла. Не крутилась, как в страшилках, а именно плыла: медленно, лениво уходила с севера на северо-восток, подрагивала, возвращалась, снова уходила, как будто север ей наскучил и она подыскивала себе занятие поинтереснее. Я постоял, глядя на это тихое вранье, и убрал компас в карман. Все, что мне было нужно, он уже сообщил: граница настоящая. Дальше по ориентирам.
И еще одно я заметил на тех первых десяти шагах, раньше, чем что-либо увидел. Звук.
Вернее, его убыль. Свалка никогда не молчит, я это знал всем телом с восьми лет: где-то всегда скрипит остывающий металл, где-то сыплется потревоженная ветром мелочь, гудят дальние машины, и подо всем этим, вечный, лежит гул лифта. Этот шумовой фон был мне как дыхание, я его не слышал, потому что он был всегда. А здесь, за столбом, он начал выключаться. По частям, как рубильники на щите: сначала пропали дальние машины, потом ветровая осыпь, потом скрип. Остался только лифт через подошвы, и тот стал тише, глуше, как будто между мной и планетой подложили войлок.
Я простоял на месте, наверное, минуту, проводя инвентаризацию того, что слышу. Собственное дыхание: есть. Кровь в ушах: есть, раньше не замечал, что ее слышно. Ветер: есть, но неправильный, он шевелил пыль у моих ботинок беззвучно, как в записи с выключенным звуком, потому что шуметь ветру здесь было нечем: все, что могло дребезжать, задребезжало свое двадцать лет назад и слежалось. Лифт: есть, через подошвы, тише обычного вдвое. Все остальное: нет. Прейскурант короткий, как меню в столовой по талонам.
Тихий квадрат оказался действительно тихим.
Мне это сразу не понравилось. Не испугало, врать не буду, а именно не понравилось, профессионально: я четырнадцать лет прожил в мире, который непрерывно рассказывал мне о себе скрипом, гулом и дребезгом, и вдруг собеседник замолчал. А когда машина, которая всегда шумела, вдруг работает тихо, любой технарь вам скажет, что это не к добру: значит, где-то что-то отключилось. Я поправил лямки, сверился с перерисованной картой и пошел вглубь, на цистерну, стараясь наступать погромче. Хоть какой-то звук в этом квадрате должен был быть моим.