Страница 21 из 64
А лежать там было чему. Тихий квадрат, это старые поля, первая разметка, и под свежими слоями обычного лома там лежали слои терраформерские: то, что свозили и бросали, когда проект закрывали.
Разведку я провел заранее, в школе Купола, тихо и вполне легально. У школьного координатора, унылого человека с вечным насморком, имелся архивный шкаф, и в шкафу подшивки: решения конторы, старые кадастры, техническая библиотека, которую никто не открывал со времен Присоединения. Я записался «готовить доклад по истории терраформирования», координатор посмотрел на меня с подозрением, доклады у него добровольно не готовил никто и никогда, но шкаф открыл. Три вечера я глотал пыль. Нашел решение конторы по Тихому: «квадраты 2–14 и 2–15 первой разметки вывести из эксплуатации как нерентабельные», номер, печать, двадцать один год назад. Нашел кадастровую схему старых полей, перерисовал. И главное, нашел «Каталог стационарного оборудования терраформационного комплекса», толстенный, конкордатский, с ятями местного разлива, и в нем, в разделе автоматики, все, что мне было нужно: модели, шины, разъемы, потребление.
Я выписал на оборот учебника по физике шесть моделей. Шесть блоков управления терраформерской автоматикой, от климат-контроллера «Погода-4» до станционного расчетчика РК-9. Все шесть: гражданский класс, никакого учета, никаких серых контейнеров. И все шесть по шине и питанию совместимы с обычным терминалом, каталог честно приводил разъемы. Считали эти машины медленно по нынешним меркам, но мне не нужно было быстро по нынешним. Мне нужно было быстрее Гроссбуха, а быстрее Гроссбуха считает даже усталый человек.
Другими словами: в восьми километрах от моего дома лежал бесплатный вычислитель. Может, не один. Накрытый двадцатью годами мусора и одной страшилкой.
Совесть, конечно, вставляла свои реплики. Совесть у меня говорила голосом Хруста и спрашивала: а что бы сказал я, если бы ты спросил? Я знал что. Хруст сказал бы «не ходи», и не потому, что верил в седых дядек, а потому, что взрослые не ходят в места, где не работает подмога: сломаешь ногу в завале, и никакой дрон тебя не найдет, потому что дроны там не работают, для того квадрат и закрыт. Это был сильный аргумент, и я его честно записал в столбик, в графу «против». А потом записал в графу «за» все остальное: блок, экзамен, восемьдесят дней, треть суммы, казенный терминал с западающей жизнью. И еще одну строчку записал, самую нечестную: я шел один именно потому, что один. Позвать было некого. Взрослый запретит, ровесник разболтает. Есть дела, которые делаются в одиночку не от храбрости, а от бедности на людей.
Врать не буду: был в этом решении и процент отчаяния, и процент этот был не маленький. Но я его тогда старательно переименовал в расчет, потому что с расчетом можно работать, а с отчаянием только сидеть. Переименование, между прочим, законная инженерная операция: половина ремонта начинается с того, что «катастрофу» переписывают в «перечень неисправностей».
Страх, я к тому времени уже понимал это по-целински, вообще не запрет. Страх, это надбавка к цене. Все ценное на этой планете лежит там, где страшно, дорого или запрещено, потому что там, где не страшно, дешево и можно, уже все подобрали. Контора выразила свое отношение к Тихому квадрату числом: нерентабельно. Ну так у меня рентабельность другая. У конторы солярка, у меня ноги бесплатные.
В голофильмах в такие места идут за сокровищем, с мечом и музыкой. Я собирался идти за блоком питания, с фонарем и бутербродом. Наверное, поэтому мне и было не так страшно, как положено: жанр не тот.
Сборы я устроил в пятницу вечером, после смены, и подошел к ним так, как учили Хруст и мать, то есть по протоколу. Расстелил на столе куртку, выкладывал и вычеркивал. Вода: две фляги, одна на пояс, одна в рюкзак. Еда: брикет, корки, все жареное с четверга. Фонарь и запасной фонарь, батареи к обоим, свежие, проверенные под нагрузкой, а не «полежали в ящике». Ключ на семнадцать, пассатижи, отвертка, нож. Ветошь, перчатки запасные. Моток веревки, десять метров, на всякий не знаю какой случай, но десять метров веревки еще никому не мешали. И отцовский моток синей изоленты, из ящика. Не потому, что я собирался что-то заматывать. Просто с ним выходило спокойнее, а спокойствие весит ноль граммов, глупо не брать.
Батареи я проверял под нагрузкой, обе пары, по десять минут на фонаре, с секундомером и записью просадки. Это отцовское правило, мне его передал Хруст в пересказе: батарея, полежавшая в ящике, это не батарея, а сувенир, и выясняется это всегда в самый темный момент. Ботинки надел новые, купленные после развала старых, уже разношенные по полям, но с живой подошвой: по завалам ходят подошвой, а не храбростью. Куртку взял отцовскую, брезентовую, она была мне велика на размер, зато не рвалась об арматуру, проверено тремя поколениями зацепов. Рюкзак собрал с вечера и поставил у двери. В дорогу собираются накануне, говорил отец, утром человек глупый.
Отдельной статьей шла навигация. Компасу в Тихом веры не было, электронике тоже, значит, оставалось то, что не врет: ориентиры и память. Отец возил по тем полям, пока квадрат не закрыли, я это знал от Хруста, и еще я знал отцовскую карту. Не бумажную: отец рисовал мне поля на песке, когда мне было лет семь, палочкой, в лицах, вот кран, у него стрела скрипит, вот цистерна лежит кверху брюхом, как дохлая рыбина, вот антенна торчит зубом. Я тогда думал, это сказки на ночь. Оказалось, картография. Я восстановил его песочную карту по памяти, перерисовал на бумагу, отметил три ориентира и прикинул маршрут: от ржавого крана, это граница, дальше отец говорил не ездить, до цистерны, от цистерны до антенны-зуба. Туда по прямой километра три. По завалам, считай, все шесть.
Ведру я сказал «сторожи». Команда «сторожи» в его платке отсутствовала, но Ведро давно решило эту проблему по-своему: неизвестные команды оно трактовало как «стой где стоишь», и вставало у двери, фарой внутрь. Получался сторож, который никого не пускает наружу. Нас обоих это устраивало: меня, потому что Ведро при деле, Ведро, потому что задание выполнено.
Оставалась мать.
Вот тут легко не было, и врать не буду, что было. Мать уходила на смену в субботу в пять утра, я собирался выйти в шесть, до ночи обернуться. Сказать правду было нельзя: правда называлась «иду в закрытый квадрат один», и на этом мой поход заканчивался в прихожей, вместе, возможно, с рейсами. Сказать «пойду гулять» было нельзя тоже: на Целине не гуляют, это подозрительнее Тихого. Я написал записку. «Взял смену на подмену, вернусь к ночи. Ужин не оставляй. Р.»
Я перечитал ее три раза. Она была короткая, деловая и построена целиком из настоящих слов, которые я говорил сто раз. И она была враньем от первой буквы до точки, и это было новое: до сих пор я матери недоговаривал, раскладывал правду по графам, но письменно, черным по белому, не врал ни разу. Письменное вранье, оказывается, отличается от устного, как накладная от трепа: у него есть документ. Окно у меня было честных четырнадцать часов: мать уходила в пять, возвращалась к десяти вечера, суббота у терминала день длинный, лифт по субботам гонит двойные составы. Шесть километров туда, шесть обратно, часа четыре на поиск, час на резерв. Даже с запасом на завалы я успевал вернуться, поужинать и сидеть над учебником с честным лицом. План был плотный, как хорошая укладка. У плотных укладок, правда, есть известное свойство: они не любят первой же нештатной мелочи. Но об этом я в пятницу вечером предпочитал не думать.
Я положил записку на стол, придавил кружкой и почувствовал холодок между лопаток, тот самый, который у меня с тех пор включается на любую подделку документов. Полезный, кстати, холодок, я его потом научился уважать. Но в то утро он был просто неприятный.