Страница 20 из 64
Глава 7Край Тихого
За следующий месяц я сходил с Хрустом еще в три рейса, и все три прошли до обидного штатно: ни одной течи, ни одного перебоя, Самовар свистел, наддув держался, доля капала. Я даже начал понимать ритм этой работы, ее длинное дыхание: погрузка, вахта, разгрузка, сон, школа, смена, снова погрузка. Между рейсами я паял для Чиптика, чинил соседям все, что дымило, и вел бухгалтерию в тетради, на последней странице, столбиком.
Столбик выглядел так. Было после гонки: двенадцать кредитов и девять талонов. Три рейса: плюс девять кредитов и двадцать семь талонов. Пайка и мелочь: плюс четыре кредита с хвостом. Минус жизнь: ботинки развалились окончательно, минус два кредита на барахолке. Итого к середине месяца: двадцать шесть кредитов округленно. Из двухсот десяти.
Рейсы, кстати, были хорошие. Во втором Хруст подпустил меня к стыковочному докладу: я вел отсчет дистанции по дальномеру, вслух, ровным голосом, а он рулил и в конце сказал диспетчеру станции «принято, швартовку подтверждаю» так, как будто нас в кабине было двое по ведомости. В третьем мне доверили полную вахту, четыре часа, Хруст спал в кресле, честно спал, с храпом, и это доверие весило больше доли. Я сидел у щита, слушал насос, смотрел на стрелки и понимал, что счастлив, что вот прямо сейчас, в тесном вонючем отсеке списанного челнока, счастлив, и что рассказать об этом некому: мать испугается, пацаны не поверят, а Хруст скажет «наддув доложи».
Я делил и умножал этот столбик каждым вечером, как будто от перестановки что-то менялось. До экзамена оставалось восемьдесят с небольшим дней. Рейсов за это время будет еще пять, ну шесть, если печень напарника проявит стойкость. Пайка, мелочь, смены. К экзамену у меня набиралось, при всей удаче, кредитов семьдесят. Треть блока. Арифметика была честная, как весовая, и, как весовая, она мне ничего не была должна.
Казенный терминал я тоже не забыл, не думайте. Я съездил в Центр Распределения, посмотреть на него вживую: они стоят в предбаннике, за стеклом, четыре штуки, для ознакомления. Мать была права во всем, кроме масштаба бедствия: она говорила «западают клавиши», а там западала сама жизнь. Машины были ровесники Гроссбуха, только Гроссбух жил у меня, ухоженный, с чищеными контактами, а эти двадцать лет мучила очередь. Я засек по табло, как экзаменующийся у крайнего терминала три раза перезапускал задачу. Нет. На этом решать судьбу было нельзя. Вопрос вычислителя оставался открытым, и закрыть его могло только чудо по сходной цене.
А параллельно со столбиком, тем же самым месяцем, во мне тихо дозревало решение, о котором я никому не говорил. Оно дозрело окончательно в четверг, у ангара, на жаровне, я хорошо помню этот вечер, потому что это был последний вечер, когда Тихий квадрат был для меня фольклором.
Жаровню у ангара разводили по четвергам: старая тормозная ступица на трех камнях, в ней горит промасленная ветошь и обрезки тарного бруса, вокруг сидит молодежь сектора и жарит на прутках хлебные корки и колбасный брикет. Гильдия жаровню не разрешала и не запрещала: параграфа не было. Взрослые подходили погреть руки и уходили, а мы сидели подолгу, разговоры на жаровне всегда шли по одному маршруту: тарифы, девчонки с Купола, кто кого на доках, и обязательно, ближе к углям, страшилки.
В тот четверг страшилки пошли про Тихий, их вообще в последнее время стало больше, к сезону, что ли.
— У Мятого в прошлом квартале дрон туда укатился, — рассказывал Щуплый, пацан из второй бригады, размахивая прутком. — Сортировочный, «Трудолюб». Укатился за кран и все. Мятый за ним не пошел, доложил как утерю. Так вот, через три дня дрон сам вернулся. Стоит утром у ангара, понял? Только он теперь не ездит по меткам. Метку ставишь, а он стоит и смотрит.
— Дроны не смотрят, у них глаз нет, — сказал кто-то из темноты.
— А этот смотрит!
— Это что, — перебил второй, постарше, контрактников сын. — Вот у бати напарник был, зашел на спор за кран, на сто шагов всего. Вышел через час, хотя заходил на десять минут. И седой. Весь, начисто. Его потом на материк списали, к родне.
Я сидел, жевал корку и проводил свою обычную ревизию. Дрон, который «сам вернулся»: подвисший блок ориентации, покатался по остаточной программе, вернулся на маяк зарядки, у Трудолюбов это штатно. «Стоит и смотрит»: датчик метки засорен, лечится продувкой. Седой напарник: никто из сидящих у жаровни седого напарника не видел лично, все видели того, кто видел. Классическая целинская страшилка, у нее всегда одна и та же конструкция: подробности яркие, свидетель отсутствует. Про токсичные озера рассказывали то же самое, только там хоть вода была по-настоящему рыжая.
— А чего туда вообще не ходят? — спросил кто-то из молодых, из новеньких. — Ну врет электроника. Ногами-то можно.
Стало на секунду тише. На этот вопрос у жаровни был канонический ответ, и выдал его контрактников сын, солидно, как читают устав:
— Раньше ходили. Батя говорит, лет двадцать назад оттуда таскали, и неплохо таскали. А потом двое пошли и не вернулись. С концами: ни людей, ни следов. С тех пор все.
— Кто пошел-то?
— Ну, мужики. Двое.
— Чьи мужики? Фамилии есть?
— Отстань, а? Мужики и мужики. Все знают.
Вот это «все знают» и было фундаментом всей целинской мистики. Я потом, уже взрослым, специально спрашивал стариков: никто не смог назвать ни имен, ни года, ни бригады. Двое мужиков, ушедших в Тихий, существовали в том же реестре, что седой напарник: подробности яркие, свидетель отсутствует, дело закрыто.
— А я слышал, там время назад идет! — выдал Щуплый, воодушевившись. — Зайдешь на час, выйдешь вчера!
— Это у тебя смена назад идет, балабол, — сказала Сойка, проходившая мимо с термосом. — Вчера норму не добрал, сегодня добирать будешь. Марш спать, жарщики.
Перед тем как разойтись, дошло, конечно, и до подначек, у жаровни всегда доходит. Щуплый, которому не хватило славы с его дроном, обвел всех прутком и объявил конкурс: кто сходит за кран на сто шагов, тому он отдает недельный сахар. Пошли переглядки, гоготки, двое даже встали, разминая плечи, но как-то так встали, что сразу было видно: не пойдут, встали для протокола. Меня Щуплый тоже ткнул прутком: а ты, Форк? Ты ж у нас теперь космонавт.
Я пожал плечами и сказал, что за сахар не работаю. Гогот съехал на меня, и это было ровно то, что требовалось: пацан, который боится, огрызается и доказывает, а пацан, который пожал плечами, скучный, про него забывают через минуту. Про меня забыли через тридцать секунд. Я сидел, смотрел в угли и думал, что вранье бывает и молчаливое: все за этой жаровней мерялись храбростью на словах, а я единственный собирался в Тихий по-настоящему, и именно поэтому единственный из всех выглядел трусом. Мир вообще любит такие расклады. Я к ним привыкал.
Народ заржал над очередной страшилкой и начал расползаться. А я остался у углей еще на полчаса, и вот тут надо честно рассказать, что происходило у меня в голове, потому что снаружи это выглядело как «пацан греется», а внутри шла приемка решения.
Дело в том, что я не верил в Тихий квадрат. В смысле, в аномалию, в «время назад», в седых дядек. Я верил в то, что можно проверить, а проверяемого про Тихий было известно ровно три вещи. Первое: электроника там действительно врет, это подтверждали люди, которым я доверял, тот же Хруст, у него на краю квадрата однажды поплыл курсовой указатель, и он про это говорил скучно, без глаз в потолок, как про износ. Второе: контора списала квадрат как нерентабельный, официально, есть номер решения, я его нашел в подшивке у школьного координатора. Третье: туда никто не ходит. Двадцать лет.
А теперь смотрите, как складываются эти три факта, если смотреть на них не через страшилку, а через тариф. Электроника врет: значит, дроны там не работают, автоматика не работает, машинная разборка невозможна. Нерентабельно: значит, контора не пошлет туда бригаду никогда, солярка дороже выхода. Никто не ходит: значит, все, что там лежало двадцать лет назад, лежит и сейчас.