Страница 6 из 32
Глава 4
Комната Милены в конце коридора. Дверь приоткрыта, изнутри пробивается голубоватый свет
экрана. Я останавливаюсь перед ней и чувствую, как сердце начинает биться чаще. Сильнее.
Больнее. Потому что ссора с мужем — это одно. Это больно, но ожидаемо. А то, что ждёт за
этой дверью…
Толкаю створку.
Милена сидит на кровати, ноги поджаты, лицо в телефоне. Листает ленту с такой
сосредоточенностью, будто там решается судьба мира, а не мелькают чужие сторис. Егор стоит у
окна, скрестив руки на груди. Оба тут. Совещаются? Сын выше Саши на полголовы, шире в плечах
— мой мальчик, мой младший, которого я кормила грудью до полутора лет, потому что он
отказывался от смеси. Который в пять лет нарисовал мне открытку ко дню рождения: «Мама, ты
самая красивая на свити» — через «и», потому что ещё не выучил «е».
Оба поднимают глаза — и сразу прячут.
Вот он, момент истины. Я знаю, что они выбрали. Я слышала это внизу, в кинозале. Но одно
дело — слышать подслушанный разговор, и совсем другое — увидеть это в глазах собственных
детей. Подслушанному можно не поверить. Придумать объяснение, оправдание, смягчающие
обстоятельства. «Милена просто растерялась». «Егор не знал всей правды». «Они дети, они не
понимают».
Я цепляюсь за эту соломинку. Цепляюсь изо всех сил, потому что альтернатива невыносима.
— Поехали со мной, — говорю я, и в этих трёх словах — всё. Вся моя надежда, вся моя боль,
вся моя материнская любовь, которая упрямо, по-бычьи, отказывается верить в предательство.
Милена вцепляется в телефон сильнее, как в спасательный круг. Егор рассматривает что-то на
ковре комнаты сестры. Я жду. Секунда. Две. Десять. Тишина такая плотная, что слышно, как
внизу, в гостиной, прощаются с организатором приёма последние гости.
— Мам… — начинает Милена. Голос тонкий, надтреснутый. Она всё ещё не смотрит на меня. — Ну
ты чего… Лика просто дура. Пустышка. Папа же нас обеспечивает. Не делай резких движений.
Подумай головой. У всех так бывает.
«У всех так бывает». Любовница — норма. Ложь — привычка. Предательство — у всех так.
— У всех? — переспрашиваю. — Мил, ты двадцать четыре года росла в семье, где мама и папа
спали в одной кровати, ужинали за одним столом, вместе ездили на каждый твой утренник. И ты
говоришь мне «у всех так»?
Милена поджимает губы. Узнаю свой собственный жест — так делаю я, когда не хочу плакать.
— Мам, ну не усложняй. Папа тоже дурак, да. Но зачем из-за этого уходить? Тебе же будет
плохо одной!
Мне будет плохо. Ей не приходит в голову спросить: «А тебе не было плохо все эти годы?»
Поворачиваюсь к сыну.
— Егор?
Он наконец отрывается от подоконника. Смотрит на меня, и в его глазах я не нахожу ничего.
Ни сочувствия, ни злости, ни вины. Равнодушие. Гладкое сытое равнодушие двадцатилетнего
парня, у которого всё есть и которому не нужно ничего решать.
— Мам, это жизнь, — говорит он, пожав плечами. — Отец купил мне машину в прошлом месяце.
Квартиру Милке. Ты что, хочешь, чтобы мы от этого отказались? Из-за какой-то Лики?
«Какой-то Лики». Не «из-за того, что папа предал маму». Не «из-за того, что наша семья —
враньё». А «из-за какой-то Лики». Как будто проблема в девушке, а не в том, что мой сын
смотрит на меня и видит не мать, а обузу. Помеху между ним и папиной кредиткой.
— Не позорь нас перед всеми, — добавляет Егор. — Ты и так уже устроила шоу.
Вот и всё. Вот он — ответ.
Я стою в дверях с чемоданом и чувствую, как внутри, где-то глубоко, в том месте, где живёт
материнская вера в своих детей, что-то почти беззвучно лопается. Как лопается воздушный
шарик, из которого медленно выходит воздух: не с хлопком, а с жалким, тонким «пшш-ш-ш».
Хочется сказать детям столько всего. Что я не спала ночами, когда у Милены были колики. Что
я таскала Егора на руках до пяти лет, потому что он боялся ходить по лестницам. Что я шила
костюмы на утренники, пекла торты на дни рождения, делала домашку вместе с ними до восьмого
класса. Что я отказалась от своей жизни, своих друзей, своих амбиций — ради них. Ради вот
этих двоих, которые сейчас сидят и стоят передо мной и выбирают машину и квартиру.
Хочется — но не говорю. Потому что это будет жалко. А я не хочу их жалости. Я хочу, чтобы
они сами поняли. Когда-нибудь.
— Значит, вы выбираете его, — говорю я. Не вопрос. Констатация. — Ладно.
Милена вдруг поднимает голову. На секунду в её глазах мелькает что-то живое — страх?
сомнение? совесть? Я не успеваю понять, потому что она тут же опускает взгляд обратно в
телефон. Момент прошёл. Как и не было.
— Тогда прощайте.
Егор хмыкает. Милена молчит.
Я разворачиваюсь и иду вниз по лестнице. Чемодан бьётся о ступеньки — бум, бум, бум, — как
замедленный пульс. Никто не бежит за мной. Никто не кричит «мама, подожди!». Лестница
длинная, двенадцать ступенек. Я считаю каждую.
На улице март. Мокрый, злой, пронизывающий. Ветер забирается под тонкое пальто и
хозяйничает, как у себя дома. Гости, к счастью, разъехались. Я стою на крыльце и смотрю на
подъездную дорожку, на кусты, подстриженные садовником, на фонарь, который мы поставили в
прошлом году — я выбирала, кованый, с витражным стеклом.
Спускаюсь и иду к воротам.
Чемодан катится за мной по мокрой плитке. Колёсики противно дребезжат. Звук, от которого
хочется выть.
Достаю телефон. Экран освещает лицо — представляю, как жутко я сейчас выгляжу, макияж
наверняка размазала. Вызываю такси. Пальцы мокрые, попадаю не по тем кнопкам. Со второй
попытки получается.
«Машина через 7 минут».
Семь минут. Стою и жду. В доме горят окна. Обслуга убирает последствия фуршета. Мой дом.
Мои шторы, мои орхидеи, мои картины. Сколько раз я туда и обратно поднималась по этим
ступенькам? Сколько раз открывала эту дверь и думала: «Я дома»?
Достаю телефон снова. Последнее, что могу оплатить этой картой, его счёт, пока Саша не
добрался до приложения банка. Он это сделает, я не сомневаюсь. Заблокирует всё. Как
выключатель: щёлк — и темнота. Перевожу на счёт телефона все деньги с карты. Не знаю, можно
ли их будет куда-то вывести или нет. Действую по наитию.
Готово.
Замираю.
А может, он прав?
Мысль приходит сама — незваная, гадкая, как тараканы на кухне, которых давишь, а они всё