Страница 30 из 32
— Александр, — перебиваю мягко. — Мы оба знаем, что я здесь не ради проекта.
Он замирает. Улыбка сползает. Под ней усталое серое лицо человека, который давно не
высыпается.
— Я здесь из-за Анны.
Пауза. Сорокин откидывается на спинку кресла. Скрещивает руки. Защитная поза — классика.
— Ну конечно, — говорит он, и в голосе появляется яд. — Она уже нажаловалась?
— Она мой сотрудник. Один из лучших, к слову. Но я здесь не как её работодатель.
— А как кто?
Хороший вопрос. Как кто я здесь? Как мужчина, которому она не безразлична? Как босс,
защищающий актив? Как человек, который вчера услышал в телефоне её дрожащий голос и понял,
что готов ехать на другой конец города, чтобы поговорить с человеком, которого не уважает?
— Как человек, который хочет, чтобы вы оба прошли через развод достойно, — говорю я. — А
то, что вы планируете,
не
достойно.
Сорокин бледнеет.
— Не знаю, о чём вы…
— Александр, давайте без этого. Я знаю про стратегию вашего адвоката. Фабрикация
свидетельств, ложные показания, очернение матери ваших детей. Вы хотите во всеуслышание
объявить, что Анна — алкоголичка и шлюха.
Последнее слово я произношу намеренно. Грубо. Чтобы он услышал, как это звучит.
Сорокин дёргается, будто его ударили.
— Это не так! Я не во всеуслышание!
— Даже если вы не станете приглашать в суд прессу, слухи поползут. Вы понимаете, что это
значит?
Сорокин молчит.
— Это значит, что скандал затронет и мой бизнес, то есть мне придётся отвечать. Возможно,
тоже фабриковать…
Тишина. Я вижу, как краска заливает его шею, поднимается к щекам. Стыд? Злость? И то и
другое, скорее всего. Люди вроде Сорокина не различают эти чувства — для них всё, что горит
внутри, — это гнев.
— Вы не имеете права…
— Как и вы. Но вас же это не останавливает. Вот и меня не остановит. А у меня возможностей
побольше ваших. Я вас в два счёта отменю. Хотите знать, что будет потом?
— Что?
— Мало того, что вы всё равно потеряете половину своего имущества, так ещё и останетесь
совсем один. Без жены, детей, друзей и репутации. От вас все отвернутся. Кто захочет знаться
с мужиком, который настолько мелочный, что оболгал мать собственных детей…
Сорокин смотрит на меня. И я вижу впервые за весь разговор не злость. Страх. Чистый, голый
страх человека, который вдруг увидел будущее и понял, что оно пустое.
— Я… — начинает он и осекается. Трёт лицо руками. — Я не хотел так. Это адвокат предложил.
Борис Аркадьевич сказал, что это единственный способ…
— Борис Аркадьевич получает процент от суммы, которую вы сохраните. Ему всё равно, сколько
при этом вы потеряете. А вы теряете, Александр Сергеевич. Каждый день теряете. Уже потеряли
больше, чем стоит этот дом.
Он молчит. Долго. Я не тороплю. Научился давно: самые важные решения принимаются в тишине,
и тот, кто первым её нарушит, — проигрывает.
Сорокин поднимает голову. Глаза красные.
— Она меня ненавидит?
Вопрос, которого я не ждал. Не «что она хочет?» Не «сколько она требует?» А — «она меня
ненавидит?» Под бизнесменом, под бравадой, под кривым галстуком и мятым свитером — мужчина,
который потерял женщину и до сих пор не понимает, как это произошло.
— Не знаю, — отвечаю честно. — Но не думаю, что ненавидит. Она ничего о вас не говорит, а
значит сильных чувств нет. Ненависть — сильное чувство.
Он кивает. Медленно, тяжело.
— Что вы предлагаете? — спрашивает Сорокин. Голос тихий. Без яда, без бравады. Голос
уставшего человека.
— Мирный развод. Честный раздел имущества. Без фабрикаций, без грязи, без войны. Анна
получает свою долю — законную, заслуженную. Вы сохраняете бизнес и, что важнее, лицо. И
шанс, что ваши дети будут отвечать на ваши звонки.
Ещё одна пауза. Самая длинная.
Потом Сорокин встаёт. Подходит к окну. Стоит спиной ко мне, и я вижу, как его плечи
опускаются — не резко, а медленно, как будто из них выпускают воздух. Это не проигранный
бой. Это капитуляция. Есть разница.
— Хорошо, — говорит он, не оборачиваясь. — Хорошо. Пусть будет мирный развод. Я позвоню
своему адвокату.
— Позвоните сейчас.
Он оборачивается. Смотрит на меня с обидой, с усталостью, но и с чем-то похожим на
благодарность. Странная смесь. Но я видел её раньше — у людей, которых остановили за секунду
до того, как они сделали непоправимое.
Берёт телефон. Набирает.
— Борис Аркадьевич. Меняем стратегию. Мирное соглашение. Да. Да, я уверен. Нет, не
обсуждается.
Кладёт трубку. Стоит, глядя на телефон в руке, будто не узнаёт его.
— Виктор Андреевич, — говорит он. — Можно вопрос?
— Да.
— Вы… и Аня? Вы вместе?
Я мог бы соврать. Мог бы сказать «нет, это только работа». Мог бы уклониться. Но этот
человек только что принял решение, которое стоило ему больше, чем он когда-либо заплатит
деньгами. Он заслужил честность.
— К сожалению, пока нет, — говорю. — Но я надеюсь, что это временно.
Сорокин кивает. Отворачивается к окну. Разговор окончен.
Я выхожу из дома. Подъездная дорожка, мёртвые клумбы, негорящий фонарь. Сажусь в машину.
Достаю телефон.
Набираю Анну.
— Виктор Андреевич?
— Анна. Всё решено. Мирный развод. Он согласился.
Тишина. Долгая. Потом — вдох. Рваный, громкий, как у человека, который вынырнул.
— Как вы…
— Не важно. Важно, что всё кончилось.
— Виктор Андреевич…
— Да?
— Спасибо.
Одно слово. Но в нём — всё. Благодарность, облегчение, слёзы, которые она не покажет, и
доверие, которое стоит дороже любого контракта.
— Не за что, — говорю и вешаю трубку.
Вру, конечно. Есть за что. Есть за что.
Водитель трогается. Я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза. Перед внутренним взглядом —
не Сорокин, не его пустой дом, не мёртвые клумбы. А родинка на шее. Чуть ниже мочки уха. И
быстрый жест — волосы за ухо, — от которого я в свои пятьдесят два чувствую себя на двадцать
пять.
Хватит, Громов. В сторону сантименты!
Но губы сами складываются в улыбку.