Страница 29 из 32
Глава 15
Виктор
Я знаю про Сорокина больше, чем он думает. Знаю, что его компания третий год буксует на
одних и тех же контрактах. Знаю, что его партнёр Маликов потихоньку выводит свою долю. Знаю,
что банк, который кредитует его основной проект, уже дважды запрашивал дополнительные
гарантии — а это значит, что доверие тает. Я владею медиахолдингом, информация — моя
профессия. Мне не нужно шпионить за Сорокиным. Достаточно читать между строк.
Но всё это — бизнес. Цифры, сделки, балансы. Я привык работать с этим материалом спокойно,
как хирург работает с телом: без эмоций, с точным пониманием, где резать.
А потом в моём кабинете появилась его ухоженная и шикарная жена в нелепом пуховике с рынка
и сказала: «Мне не нужны ваши деньги. Мне нужна работа».
И я впервые за долгое время не знал, что ответить.
Мне пятьдесят два года. Я был женат дважды. Первый раз — по молодости, когда казалось, что
страсть и есть любовь. Развелись через три года, почти без обид. От этого брака у меня
тридцатилетняя дочь. Второй раз я женился осознанно в тридцать пять — на женщине, которая
была мне ровней: умная, амбициозная, красивая. Мы прожили восемь лет, и всё это время
строили не семью, а корпорацию. Тут обошлось без детей. Двум деловым людям некогда на детей
отвлекаться. В одном доме два разных деловых расписания, которые не пересекаются, два
отдельных мира под одной крышей. Она ушла к инвестиционному банкиру. Я не удивился. Даже не
расстроился по-настоящему — скорее почувствовал облегчение, как после закрытия убыточного
проекта.
После этого я решил, что семья — не мой формат. И постоянные любовницы — тоже обуза. Есть
работа. Есть холдинг. Есть смысл, который я сам себе назначаю каждое утро, когда открываю
ноутбук. Этого достаточно. Женщины случались — красивые, лёгкие, ничего не требующие, кроме
ужинов и подарков. Я был с ними честен: ничего серьёзного, никаких обещаний. Они
соглашались.
А теперь появилась Анна.
Она красива классической, правильной красотой тех утончённых аристократок, которых сейчас
днём с огнём не сыскать. В ней нет модельной внешности, отточенной стилистами. Но когда Анна
стоит передо мной и спорит — про контент, про стратегию, про цифры, которые я знаю лучше
неё, но она всё равно спорит, — я вижу породу и страсть. Её глаза горят не из-за меня. Не
для того, чтобы произвести впечатление. Они горят, потому что ей важно. По-настоящему важно.
И я смотрю на этот огонь и думаю: когда я последний раз видел человека, которому
по-настоящему важно?
Я приношу ей кофе. Капучино без сахара, с корицей. Она обмолвилась один раз, что любит
такой. Я запомнил. Это ничего не значит. Просто внимательность. Профессиональное качество. Я
запоминаю всё — имена, предпочтения, слабости. Это часть работы.
Но кофе Кириллу я не ношу. И Ирине. И вообще никому за последние десять лет.
Ладно. Хватит.
Сейчас — Сорокин.
Звоню ему утром. Не через секретаря — напрямую. Его номер у меня есть давно — он сам дал на
каком-то приёме, надеясь на партнёрство. Я так и не позвонил. До сегодняшнего дня.
Три гудка. Берёт.
— Да? — голос хриплый, настороженный. Не узнал номер или не ожидал.
— Александр, приветствую, это Громов.
Пауза. Длинная. Я почти слышу, как у него перестраивается лицо.
— Виктор Андреевич! Рад слышать. Чем обязан?
Голос мгновенно меняется — становится бодрым, деловым, с той особой интонацией, которую
люди вроде Сорокина включают для людей вроде меня. Интонация «я на ступеньку ниже, но не
подаю вида».
— Нужно поговорить.
Снова пауза. Короче первой, но тяжелее.
— В ресторане? Или у вас в офисе? Я могу подъехать…
— Вы сейчас дома? — спрашиваю. — Я могу подъехать буквально через сорок минут. Устроит?
Он не может отказать. Мы оба это знаем. Громов звонит и просит о встрече — это не вопрос,
это уведомление.
— Конечно. Жду.
Кладу трубку. Смотрю в окно. Город уже пахнет весной, но пока ещё весь какой-то серый и
уставший от холодов. Анна сейчас на своём рабочем месте, через три кабинета от моего.
Наверное, уже сидит с Кириллом, спорит про заголовки. У неё привычка, когда она увлекается,
убирать волосы за ухо — быстрым неосознанным жестом. И тогда видно маленькую родинку на шее,
чуть ниже мочки.
Хватит, Громов.
Работать.
Дом Сорокина находится за городом в посёлке, где живут люди, которые измеряют успех
количеством метров забора. Подъезжаю, как и обещал, через сорок минут. Водитель открывает
ворота. За ними длинная подъездная дорожка, кирпичный дом — большой, добротный, бессмысленно
огромный для одного человека. Клумбы вдоль дорожки мёртвые — не очнулись от зимы. Фонарь у
входа не горит — перегорела лампочка. Мелочь, но показательная: в таких домах лампочки не
перегорают. За ними следят. Или — следили.
Сорокин открывает сам. Не домработница, не помощник — сам. Это первое, что меня удивляет.
На нём домашние брюки и свитер — дорогой, но мятый. Он выбрит, но неаккуратно: порез на
подбородке заклеен кусочком салфетки. Это Сорокин? Тот самый Сорокин с приёмов — загорелый,
в идеальном костюме, с женой-тенью за левым плечом?
— Виктор Андреевич, — он протягивает руку. Рукопожатие крепкое, но я чувствую, что рука
влажная. Волнуется. Ещё бы. — Проходите. Кофе? Чай?
— Воду, если можно.
Проходим в гостиную. Я оглядываю пространство. Привычка — входя в любое помещение, считываю
обстановку за три секунды. Диван с подушками не на местах. Журнальный столик с кольцами от
чашек. Пустое место на подоконнике — здесь что-то стояло, цветы, скорее всего. На стене
фотографии: семейные, в рамках. Сорокин, Анна, двое детей. Лыжи, море, какой-то праздник.
Анна на фотографиях улыбается — красиво, ровно, привычно. Я знаю эту улыбку. Она так
улыбалась в тот злополучный вечер. Улыбка женщины, которая улыбается не потому что
счастлива, а потому что так надо.
Сорокин возвращается с водой. Садится напротив. Нога подрагивает — нервный тик или
привычка, но раньше я за ним такого не замечал.
— Итак, — говорит он, стараясь звучать непринуждённо. — О чём разговор, Виктор Андреевич?
Какой-нибудь совместный проект? Я давно хотел предложить…