Страница 31 из 32
Эпилог
Год спустя
Время пролетает со скоростью бешеного поезда. Я разведёнка уже целый год. Сижу на
подоконнике своей квартиры — не той, что снимала у тёти Вали, а другой, новой, купленной на
мои деньги — и смотрю на город. Третий этаж, двушка в тихом центре, окна во двор с детской
площадкой. Не четыреста квадратов, не мраморные ванные, не хрустальные люстры. Шестьдесят
два метра, обычная плитка, светильники из масс-маркета. Зато — моё. Каждый метр, каждый
светильник, каждая чашка на кухонной полке.
За окном — апрель. Деревья ещё голые, но почки уже набухли — того и гляди лопнут. В прошлой
жизни апрель означал: заказать ландшафтного дизайнера на стрижку газона и окультуривание
клумб, просмотреть весеннюю коллекцию штор, проверить систему полива. Сейчас апрель
означает: открыть окно и дышать.
Я дышу.
В кухне пищит таймер — пирог. Яблочный, по бабушкиному рецепту. Через час придут дети: Егор
и Милена. Воскресный обед — наша новая традиция. Не каждое воскресенье, нет. У Егора учёба,
подработка, друзья. У Милены тоже своя жизнь, которую она наконец-то учится строить сама. Но
два-три раза в месяц они приходят. Вместе или по отдельности. Садятся за мой маленький стол,
едят пирог, рассказывают. И я слушаю. Просто слушаю.
Милена за этот год изменилась так, что иногда я не узнаю собственную дочь. Не внешне —
внешне она всё та же красавица с моими скулами и Сашиным упрямым подбородком. Но что-то
внутри сдвинулось. Она устроилась на работу и даже не консультантом в магазин косметики, а
младшим менеджером в ивент-агентство. Зарплата маленькая, начальница вредная, клиенты
капризные. Милена звонит мне после каждого тяжёлого дня и жалуется, подробно и эмоционально,
как никогда не жаловалась раньше. Раньше она не жаловалась — она требовала. «Папа, купи».
«Мама, реши». Сейчас — «мам, представляешь, клиент хочет живого медведя на свадьбу, а бюджет
— двести тысяч, я ему говорю: за двести тысяч будет плюшевый, а он мне…» И я слушаю, и
смеюсь, и что-то советую, и мне так хорошо от этих разговоров, что потом я сижу с телефоном
в руке и улыбаюсь в стену, как дура.
Домработницу она так и не нашла. Убирается сама. Криво, медленно, с проклятиями в адрес
пыли, которая «берётся из ниоткуда, это заговор!», но убирается. И я горжусь ею за это
больше, чем гордилась бы за красный диплом.
Егор. С Егором сложнее. И проще одновременно.
Он съехал от Саши четыре месяца назад. Позвонил мне вечером, голос глухой, злой.
— Мам. Можно я у тебя поживу? Временно.
— Конечно. Что случилось?
Он рассказал не сразу — через два дня, когда отоспался, отъелся моими сырниками и немного
оттаял. Мы сидели в кухне, он крутил в руках чашку и говорил, глядя в стол.
— Помнишь Сьело? Домработницу, которую отец называл Светой?
— Конечно. Я ещё не в том возрасте, когда начинаются провалы в памяти.
— Папа… он с ней теперь. Ну, в смысле… вместе.
Я молчала. Ждала.
— Я увидел случайно. Как-то проснулся раньше обычного, вышел из комнаты, а она… из вашей…
из его спальни выходит. — Егор запнулся. — А отец… он ей сказал: «Спасибо, милая». Мам, он
назвал её «милая». Он даже имени её нормально запомнить не мог столько лет, а тут — «милая».
Егор замолчал. Потом поднял на меня глаза — и в них было что-то, чего я раньше не видела.
Не злость. Не обида. Горечь. Взрослая тяжёлая горечь двадцатиоднолетнего мальчика, который
вдруг узнал про своего отца что-то, что нельзя развидеть.
— Он пытается слепить из неё тебя, мам. Она теперь и готовит, и убирает, и цветы его
поливает, и подушки ровняет. Только она — не ты. И он это знает. Но он всё равно пытается. И
мне от этого…
Он не закончил. Но я поняла. Мне тоже «от этого».
Егор прожил у меня два месяца, потом снял квартиру вместе с однокурсником. Подрабатывает
курьером на своей дорогой машине, учится, звонит мне через день. И это больше, чем я смела
надеяться.
Про Сашу я знаю немного. Не спрашиваю — дети сами рассказывают, урывками, неохотно. Лика
исчезла почти сразу после развода — ушла к какому-то ресторатору — Егор рассказал без
подробностей. Бизнес у Саши «так себе» — это цитата Милены, которая услышала от кого-то из
общих знакомых. Пил сильно одно время. Не запойно, но регулярно. Может, со Сьело перестанет?
Не выходит на те мероприятия, где раньше блистал.
Мне его жаль. Я не ожидала, что скажу это. Ещё полгода назад — не смогла бы. Полгода назад
я ещё злилась, ещё просыпалась ночами с колотящимся сердцем, ещё мысленно вела с ним
диалоги, в которых побеждала. Но злость — это топливо, которое сгорает. А под ним, на самом
дне, оказалась не ненависть. А жалость. Тихая, ноющая, как старый перелом в дождливую
погоду.
Двадцать четыре года. Половина моей жизни. В них было не только плохое — и я наконец могу
это признать, не чувствуя себя предательницей. Были вечера, когда он читал детям перед сном,
смешно меняя голоса. Были каникулы у моря, когда он нёс Милену на плечах, а Егора учил
нырять. Были утра, когда он приносил мне кофе в постель — давно, когда мы ещё жили на
съёмной квартире и были бедные, молодые и счастливые.
Он не был плохим человеком. Он стал плохим мужем. Медленно, незаметно, как дом, который не
ремонтируют: сначала трещина в стене, потом протечка, потом фундамент. Я тоже виновата — в
том, что терпела. Что позволила трещине стать пропастью. Что двадцать четыре года говорила
«нормально» вместо «мне больно».
Но это прошло. Я простила его. Не ради него — ради себя. Потому что носить обиду — это как
таскать чемодан без ручки: тяжело, неудобно и непонятно зачем.
Таймер пищит второй раз. Вытаскиваю пирог. Золотистый, пахнет так, что соседский кот
наверняка уже сидит под дверью. Ставлю на стол, накрываю полотенцем — пусть остынет.
Телефон вибрирует. Сообщение от Виктора: «Буду в семь. Привезу вино. Белое или красное?»
Виктор.
Мы вместе уже пять месяцев. Если «вместе» — правильное слово для того, что между нами. Мы
не съехались. Не торопимся. Он — в своей квартире в центре, я — в своей. Он приезжает
три-четыре раза в неделю, иногда остаётся. Иногда я остаюсь у него. Мы как два человека,
которые наконец-то научились быть целыми по отдельности и поэтому могут быть вместе — не из