Страница 23 из 32
Глава 12
Первую зарплату я получаю в четверг. Смотрю на цифру в банковском приложении и насмотреться
не могу. Не потому что много — по меркам моей прошлой жизни это смешные деньги, на них даже
сумочку в ЦУМе не купишь. Но это
мои
деньги. Заработанные. Моими
руками, моей головой, моим временем. Впервые в жизни — мои собственные.
Я сижу в своём рабочем закутке на двадцать третьем этаже — стол, кресло, монитор и вид на
город, от которого до сих пор захватывает дух — и улыбаюсь экрану телефона, как идиотка.
Кирилл проходит мимо, косится, качает головой. За месяц мы с ним прошли путь от «кто эта
женщина и почему она трогает мою редакцию» до «ладно, может, в её словах есть смысл».
Прогресс.
Месяц. Целый месяц я работаю. Хожу на планёрки, спорю с редакторами, считаю метрики, учу
новые слова — таргет, охваты, CPC, нативная интеграция — и каждый вечер падаю на кушетку у
родителей, совершенно счастливая от усталости. Не той усталости, что копилась двадцать
четыре года — тупая, бессмысленная, как бег в колесе, — а живой. Продуктивной. Усталости,
после которой хочется проснуться и начать заново.
Я ошибаюсь. Много и часто. На второй неделе перепутала бюджеты двух рекламных кампаний —
Ирина смотрела на меня так, будто я подожгла её машину. На третьей — забыла отправить
аналитику к дедлайну, и Кирилл прислал мне сообщение из одного слова: «Где?» Я исправила за
сорок минут, но руки тряслись, как в первый день. Стыдно. Страшно. Но не смертельно. Раньше
каждая моя ошибка каралась Сашиным молчанием — тяжёлым, презрительным, невыносимым. Здесь
ошибки — просто ошибки. Их исправляют и идут дальше.
Телефон вибрирует. Сообщение от Милены.
С того памятного вечера мы общались только сообщениями. Больше месяца я не слышала её
голоса. Тишина давила на рёбра сильнее, чем все Сашины звонки. Потому что Саша — это гнев,
обида, привычка. А Милена — это кровь. Мой ребёнок. Я порывалась ей набрать, но всё время
себя останавливала. Ждала.
Первое сообщение пришло на четвёртый день, короткое и деловое: «Мам, я вещи собираю и
наткнулась на твой кардиган черный. Оставить или выбросить?» Я ответила: «Оставь, заберу».
Она прочитала, но не ответила.
Потом ещё одно, через неделю: «Мам, я переехала в свою квартиру». Без подробностей, без
эмоций. Констатация факта. Я написала: «Поздравляю. Если нужна помощь с обустройством —
скажи». Она ответила через день: «Ок».
И вот сегодня — третье сообщение. Я открываю.
«Мам, подскажи, где найти нормальную домработницу? Я тут зашиваюсь, квартира сама себя не
убирает, оказывается)))»
Три скобочки. Смайлик. Впервые за месяц — не сухой телеграфный стиль, а живая интонация. И
эти три дурацкие скобочки бьют меня под дых сильнее, чем любые слова.
Я перечитываю сообщение четыре раза. «Квартира сама себя не убирает, оказывается». Моя
дочь, которая всю жизнь прожила в доме, где всё делалось само, потому что делала я, впервые
столкнулась с тем, что пол не моется, посуда не убирается, а бельё не стирается по
волшебству.
Хочется написать: «Добро пожаловать в реальность, доченька». Но я не пишу. Вместо этого
набираю: «Обратись в агентство или на Авито ищи». И добавляю одну скобочку. Одну. Большего
пока не заслужили.
Телефон ложится на стол. Я смотрю в окно и моргаю. Часто-часто.
***
С Сашей всё сложнее.
Через две недели после моего ухода он получил повестку в суд. Илья Степанов, мой адвокат с
котятами, сработал быстро — иск о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества
был подан на десятый день. Когда я подписывала документы в его крошечном кабинете, рука не
дрожала, но внутри всё было как в наркозе — онемевшее, далёкое, чужое.
Саша отреагировал… предсказуемо. Примчался к родителям. К счастью, я была на работе. Мама
потом рассказывала, стоя у плиты и методично помешивая суп, чтобы не смотреть мне в глаза.
— Приехал в обед. Позвонил в домофон, я открыла, думала — может, цветы несёт, повинную
голову. Какое там! Влетел красный, повесткой машет. «Где Аня?! Что за цирк?! Какой развод?!»
Я думала, папа его с лестницы спустит.
— Он дома был?
— Да, вышел из комнаты и как гаркнет: «Вон из моего дома, щенок! И если ещё раз приедешь
без приглашения, я вызову полицию, а пока она едет, устрою погром и скажу, что это твоих рук
дело. А соседи подтвердят».
— Мам, папа правда так сказал?
— Слово в слово. И Сорокин ушёл. Но в дверях обернулся и сказал: «Передайте Анне, что она
пожалеет».
«Пожалеет». Сашино любимое слово. Он всю жизнь обещал людям, что они пожалеют. Партнёрам,
конкурентам, официантам, которые приносили холодный суп. И люди обычно жалели — потому что у
Саши были деньги, связи и длинная память.
Но я — не официант с холодным супом.
С того дня я общаюсь с Сашей только через Илью. Каждый его звонок — сброс. Каждое сообщение
— без ответа. Не из мести. Из самосохранения. Потому что я знаю: стоит мне услышать его
голос — и двадцать четыре года привычки потянут обратно. Как болото, которое засасывает не
потому что сильное, а потому что ты устала сопротивляться.
Илья держит оборону. Докладывает сухо, по делу: «Сорокин нанял адвоката. Серьёзного, из
топ-коллегии. Будут давить. Готовьтесь». Я готовлюсь. Чеки из облака выгружены,
систематизированы, переданы Илье. Их оказалось больше трёхсот. Три сотни доказательств того,
что я не сидела сложа руки двадцать четыре года.
***
А ещё я скоро переезжаю.
Мамина подруга тётя Валя — смешная, шумная, с вечной химической завивкой и привычкой
начинать каждое предложение со слов «а вот я тебе скажу» — сдаёт однушку на четвёртом этаже
хрущёвки в тридцати минутах на метро от офиса. Квартиранты, молодая пара, съехали как раз
вовремя — ушли строить дом за городом, увезли свой шкаф, оставили запах кошки и дыру в
линолеуме.
Тётя Валя назначила цену, от которой я вздрогнула — не потому что дорого, а потому что
дёшево. Ниже рынка на треть. Мама, конечно, поработала.
— Валюша, ты не должна…
— А вот я тебе скажу! — тётя Валя подняла палец. — Должна, не должна — это я сама решу. Ты,
Анечка, мне столько лет на день рождения подарки передавала. Считай, что это за них спасибо.
— Ой, теть Валь, а как иначе?