Страница 22 из 32
презентации, пересмотрим условия. Если нет — разойдёмся. Справедливо?
— Справедливо.
— И ещё одно.
Он делает шаг ко мне. Один шаг, но расстояние между нами вдруг становится другим. Не
деловым. Не нейтральным. Я чувствую его одеколон — не древесный, как у Саши, а что-то
другое, с нотой кожи и дыма. Запах, в котором нет ничего знакомого, и поэтому он звучит как
чистая страница.
— Вы отказались от денег за интервью, — говорит Громов тихо. — Отказались от мужа, который,
я уверен, предлагал всё замять. Пришли сюда в пиджаке, который стоит дешевле, чем мой
галстук. И сделали лучшую презентацию, которую я видел за последний год. Кто вы, Анна
Сорокина?
— Женщина, которая наконец-то узнаёт ответ на этот вопрос, — отвечаю я и ловлю себя на том,
что голос стал тише.
Он стоит близко. Слишком близко. Я вижу мелкие морщинки у его глаз — не старость, а след от
привычки щуриться. Вижу, как серые радужки становятся темнее по краю. Вижу, как он едва
заметно опускает взгляд на мои губы — на одну секунду, не больше — и возвращает обратно.
Мне сорок пять лет. Я вчера ходила к адвокату по бракоразводному процессу. У меня болит
сердце от утраты. Я не должна, не имею права, не могу…
— Вам идёт этот пиджак, — говорит Виктор Громов, и полуусмешка возвращается на его лицо. Но
она другая. Мягче. Теплее. — Больше, чем тот пуховик.
— Мамин пуховик — это классика, — отвечаю я, и уголки моих губ предательски ползут вверх. —
Вы просто не понимаете высокую моду.
Он смеётся. Негромко, коротко, но по-настоящему. Не так, как на фотографиях в коридоре —
для камеры, для публики. А так, как смеются, когда действительно смешно и когда рядом
человек, с которым хочется смеяться.
— Выходите на работу в понедельник, — говорит он, возвращая деловой тон. Но глаза не
успевают переключиться. В них всё ещё горит огонёк. — Секретарь оформит пропуск. Рабочее
место — на этом этаже.
— Двадцать третий?
— У вас возражения?
— Ни одного.
Я забираю флешку, иду к двери. На пороге останавливаюсь. Не оборачиваясь, говорю:
— Виктор Андреевич. Спасибо. За шанс.
— Анна.
— Да?
Пауза.
— Не опаздывайте в понедельник.
Выхожу. Коридор. Лифт. Зеркальные стены. Моё отражение — женщина в дешёвом пиджаке с
горящими глазами и идиотской улыбкой, которую невозможно согнать с лица.
Достаю телефон. Звоню маме.
— Мам. У меня есть работа.
Молчание. Потом — тихий всхлип. И мамин голос, дрожащий и счастливый:
— Я знала, Анечка. Я всегда знала.
В лифте я прижимаю телефон к уху и часто-часто моргаю, чтобы прогнать слёзы. Но они другие.
Не те, что неделю назад, в такси, когда дом уменьшался в заднем стекле. Те были горячие и
горькие. А эти — тёплые. Как мамин чай. Как папина пятитысячная купюра. Как взгляд серых
глаз, которые смотрели на меня так, будто я — не бывшая жена, не брошенная мать, не
домохозяйка без резюме.
А просто — человек, которого стоит узнать.