Страница 17 из 32
Глава 10
Шестой день моей новой жизни начинается с того, что я просыпаюсь, как обычно, в шесть утра.
Просто открываю глаза, и всё, сна будто и не бывало. Тело помнит долгие годы ранних
подъёмов: привести себя в порядок, чтобы не пугать мужа растрёпанными волосами и блёклым
лицом, потом приготовить завтрак Саше, завтрак детям, проконтролировать домработницу Сьело,
погладить рубашку мужу — это я всегда делала сама, — повесить на дверь гардеробной, собрать
детей...
Организм не понимает, что всё это больше не нужно. Руки по инерции тянутся что-то делать,
кого-то обслуживать. Фантомная боль домохозяйки.
Лежу на кушетке и смотрю на голубые цветочки на стенах. За окном ещё темно, и фонарь во
дворе бросает на потолок жёлтое пятно, которое подрагивает от ветра. Тихо. В соседней
комнате похрапывает папа — негромко, ритмично, успокаивающе. Мама, наверное, уже не спит, но
лежит, чтобы его не будить.
За эту неделю я поняла одну странную вещь: тишина бывает разной. В нашем доме тишина была
напряжённой, как натянутая струна. Тишина ожидания: что скажет Саша, чего потребует, на что
разозлится. Я жила в режиме радара — постоянно сканировала пространство вокруг мужа,
считывала его настроение, предугадывала желания. Двадцать четыре года на боевом дежурстве.
А здесь тишина — мягкая. Рыхлая, как бабушкин плед. В ней можно лежать и просто дышать. Не
ждать. Не угадывать. Не бояться.
Я встаю, стараясь не скрипеть кушеткой, и на цыпочках иду в кухню. Ставлю чайник. Пока он
закипает, открываю ноутбук.
Ноутбук — папин, древний, с залипающей клавишей «Н». Я попросила его на второй день, и папа
отдал без вопросов. «Только порнуху не смотри, а то он не выдержит», — сказал он с каменным
лицом. Мама шлёпнула его полотенцем.
На экране — двадцать три вкладки. Я считала. Аналитика «Первой линии»: открытые данные по
трафику, демографии аудитории, рекламным форматам. Статьи о контент-маркетинге. Кейсы
западных медиа, которые прошли путь от жёлтой прессы до уважаемых изданий. Подкасты,
расшифрованные мной вручную — наушники папины, огромные, как у лётчика, но звук приличный. И
мои заметки — бесконечные заметки в бесплатном Google-документе, который разросся уже на
сорок страниц.
Сорок страниц за шесть дней.
Я сама не понимаю, откуда это берётся. Как будто внутри меня все эти годы работал завод,
который производил идеи, стратегии, решения — но весь этот поток уходил в организацию чужих
приёмов, чужих презентаций, чужой жизни. А теперь завод наконец получил собственный заказ —
и его не остановить.
Каждое утро я сажусь за этот разваливающийся ноутбук и работаю до обеда. Потом — перерыв:
мама заставляет есть, папа заставляет гулять. «Анька, у тебя глаза, как у вампира. Иди на
воздух, а то соседи подумают, что мы тебя в кладовке на привязи держим». После прогулки —
снова работа. До ночи. Засыпаю с телефоном в руках, читая очередную статью о воронках
продаж.
Странно: я ни разу в жизни не работала в офисе, не получала зарплату, не сидела на
совещаниях — но то, что я делаю сейчас, ощущается до невозможного естественно. Как будто я
всю жизнь ходила в тесных туфлях и вдруг разулась. Оказывается, у меня есть пальцы. И они
умеют шевелиться.
Концепция для «Первой линии» выстраивается в голове, как пазл. Я вижу её целиком — от смены
редакционной политики до новой модели монетизации. Вижу, где у них дыры, где упущенная
аудитория, где деньги лежат на полу и никто не наклоняется поднять. Мне не хватает опыта и
профессиональной терминологии — я это понимаю, я не идиотка. Но чутьё… чутьё есть. То самое,
которое двадцать четыре года помогало мне чувствовать, что Маликов любит лошадей, а Севцов
не переносит комплиментов. Только теперь я направляю его не на чужих людей, а на цифры и
стратегии.
Чайник кипит. Наливаю чай в свою чашку с отколотой ручкой. Делаю глоток. Обжигаюсь. Хорошо.
Телефон лежит на столе экраном вниз. Сашины звонки — семнадцать, двенадцать, потом реже,
потом голосовое, которое я не стала слушать — остаются по ту сторону экрана. Как шум за
закрытой дверью: слышно, что кто-то стучит, но открывать я не собираюсь.
Больно ли мне? Каждую минуту. Я просыпаюсь — и первая мысль: у меня больше нет мужа и
детей. Я завариваю чай — и рука автоматически тянется за второй чашкой. Я встречаю в
интернете рекламу туров на Мальдивы — и горло сжимает так, что не вздохнуть. Двадцать четыре
года — это не отношения, это сросшаяся ткань. Нас разрезало по живому, и рана не заживёт ещё
долго.
Но есть одна вещь, которая помогает. Гордость? Нет, не то слово. Скорее — злость. Чистая
рабочая злость. Не на Сашу даже — на себя. На то, что я столько лет позволяла себе быть
приложением к чужой жизни. На то, что моя дочь считает меня «бесполезной». На то, что мой
сын смотрит сквозь меня, как сквозь стекло.
Вот эта злость и гонит меня к ноутбуку каждое утро. Она — моё топливо. Пока горит — я
двигаюсь.
Думаю и об адвокате. Папин сосед по даче — Витька Степанов — действительно оказался отцом
адвоката. Позвоню ему завтра. Бесплатная консультация — папа договорился. Нужно понять, на
что я имею право: дом, машина, счета. Двадцать четыре года совместной жизни — это не просто
стаж, это мой вклад. Невидимый, неоплаченный, но вклад. Я знаю, что Саша уже заблокировал
карты. Знаю, что будет прятать активы, переписывать имущество, юлить. Он хитрый. Но я его
знаю лучше, чем он сам себя знает. И это — моё главное оружие.
Ещё думаю о жилье. У родителей тесно. И физически, и душевно. Мама с папой давно
разъехались по комнатам, но теперь опять вынуждены ютиться на одной кровати. Мама говорит,
что всё отлично, но я знаю, что она плохо спит. А ещё она каждый вечер стоит у моей двери,
прислушиваясь, не плачу ли. Папа срывается на новостях — вчера обматерил телевизор, когда
там мелькнуло что-то про скандал с совершенно незнакомым нам депутатом. Они переживают за
меня больше, чем я сама, и от этого мне вдвойне тяжело. Нужно искать своё жильё. Дешёвое,
маленькое, неважно какое. Моё.
Если Громов возьмёт меня на работу — справлюсь.
Если не возьмёт…
Справлюсь всё равно. Должна.