Страница 18 из 32
Я открываю документ и начинаю дорабатывать раздел про контент-стратегию, когда в коридоре
хлопает входная дверь. Мамин голос радостный, непривычно громкий:
— Егорушка? Ой, внучек! Проходи, проходи скорее…
У меня перехватывает дыхание.
Егор. Здесь.
Медленно закрываю ноутбук. Руки ледяные. Сердце бьётся в горле. Я знаю, зачем он здесь. Не
потому что соскучился. Не потому что хочет узнать, как я. Его прислал Саша.
И всё равно вспыхивает надежда. Вдруг я ошибаюсь? Вдруг он пришёл сам? Вдруг мой мальчик,
мой младший, посмотрел на себя в зеркало, и ему стало стыдно?
Выхожу в коридор.
Егор стоит в прихожей. Огромный, в дорогой куртке, кроссовки снимать не спешит.
Оглядывается по сторонам с выражением лица человека, который случайно зашёл не в тот
подъезд. Бабушкина квартира для него — чужая планета. Белёные потолки, тесный коридор,
вешалка со стариковской одеждой.
— Привет, мам, — говорит он.
Два слова. Но я слышу в них интонацию Саши. Деловую, с ленцой. «Привет, мам» — как «привет,
обслуга, я ненадолго».
— Привет, — отвечаю. Голос ровный. Спасибо тебе, неделя тренировок.
Мама суетится:
— Егорушка, чаю? Я блинчиков напеку! Пять минут, только тесто…
— Не надо, ба, я ненадолго, — отмахивается Егор и смотрит на меня. — Мам, поговорить надо.
— Пойдём в комнату. Только обувь снять не забудь, — говорю я.
Мама замирает у кухонной двери. Я ловлю её взгляд — тревожный, острый. Едва заметно качаю
головой: «Всё нормально, мам. Я справлюсь». Она кивает и уходит к плите. Но я знаю, что
будет стоять за стенкой и слушать.
Заходим в мою комнату. Егор оглядывается, будто никогда здесь не был. Кушетка, застеленная
клетчатым пледом. Книги на тумбочке. Мамина иконка. Ноутбук на маленьком письменном столе —
мой рабочий штаб, мой окоп, моя надежда.
— Как ты тут живёшь? — спрашивает он, и в его голосе мне слышится нотка брезгливости. А
может, просто кажется.
— Очень хорошо живу.
— М-да…
Он садится на кушетку.
— Мам, короче. Папа просил передать…
— Я знаю, что папа просил передать.
Егор моргает.
— Откуда?
— Потому что я знаю твоего отца двадцать четыре года. Он хочет, чтобы я вернулась. Обещает
разблокировать карты. Обещает «всё обсудить». Правильно?
— Ну… да. И он говорит, без судов и адвокатов, по-нормальному. Мам, он реально готов. Даже
Лику… ну, типа, он с ней разберётся.
— «Типа разберётся», — повторяю я.
— Ну да. Мам, ну хватит уже, а? Дома без тебя вообще… — он осекается.
Вот оно. «Дома без тебя вообще». Не «мне без тебя плохо». Не «я скучаю, мама». А «дома без
тебя» — бардак, пыль на люстрах, Сьело без меня не справляется, никто не проверяет
презентации и не гладит папе рубашки. Им нужна не мать. Им нужна обслуга.
— Егор, — говорю я и сажусь на стул напротив него. — Посмотри на меня.
Он поднимает глаза. Неохотно, как подросток, которого застукали с сигаретой. Только ему не
четырнадцать. Ему двадцать. И он пришёл не потому что переживает за мать, а потому что отец
велел.
— Ты помнишь, когда последний раз звонил мне сам? Не потому что нужны деньги, не потому что
папа попросил. Просто — позвонить маме. Спросить, как дела.
Егор молчит.
— Я тебе скажу: никогда. Ты звонишь, потому что не можешь найти свой загранпаспорт. Я нашла
его за десять минут — он лежал в ящике твоего комода под носками. Ты звонишь спросить, когда
день рождения бабушки, потому что Милена сказала, что нужно скинуться на подарок.
— Мам, ну это…
— Это правда. И мне она далась тяжело. Я неделю лежала на этой кушетке и думала: что я
сделала не так? где ошиблась? почему мои дети выросли людьми, которым мать нужна только как
обслуживающий персонал?
— Я не…
— Подожди. Дай мне закончить. Я долгие годы отдавала тебе и Милене всё, что у меня было.
Всё своё время, все свои мечты, все силы. Я не жалею об этом, слышишь? Ни одной минуты не
жалею. Но я больше не готова быть бесполезной. Помнишь, как ты сказал на приёме? «Не позорь
нас».
Егор краснеет. Впервые за весь разговор на его лице появляется что-то, кроме скуки.
— Я это… погорячился, — бормочет он.
— А я — нет. Я ни разу за эту неделю не погорячилась. Я думала. Много думала. И вот что
решила: я не вернусь. Ни за карты, ни за машину, ни за дом. Передай это отцу.
— Мам, ну ты чего? Куда ты пойдёшь? У тебя же ничего нет!
Вот оно опять. «Ничего нет». Слово в слово — Сашино. Как будто они один текст репетировали.
— У меня есть я, — говорю просто. — Этого достаточно.
Егор смотрит на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке.
— Мам, я серьёзно. Без обид. Ты… ну ты же не работала никогда. Что ты будешь делать?
— Это мои проблемы.
— Папа говорит…
— Меня не интересует, что говорит папа. Меня интересует, что скажешь ты. Ты, Егор. Не папин
посыльный, а мой сын. Ты пришёл сюда, потому что тебе велели, или потому что тебе не всё
равно?
Тишина. Длинная, тяжёлая.
Егор опускает глаза. Крутит в руках телефон. Я жду. Даю ему шанс. Последний, самый щедрый,
самый болезненный.
— Мам, — говорит он наконец. — Я… не знаю. Я правда не знаю.
И это честнее, чем всё, что он говорил за последние несколько лет. «Не знаю». Не «мне
плевать». Не «ты никто». Просто — не знаю. Двадцатилетний мальчик, выросший в мире, где
любовь измеряется суммой на карте, стоит перед выбором, которому его никто не научил.
Мне хочется обнять его. Прижать к себе, как раньше, когда он был маленьким и боялся
лестниц. Погладить по голове и сказать: «Ничего, сынок, разберёмся». Руки сами дёргаются —
рефлекс. Но я сжимаю их в кулаки и не позволяю себе эту слабость.
Потому что если я сейчас обниму его, то он уйдёт успокоенный, и ничего не изменится. Он
вернётся к Саше, скажет «мама плакала, но я её утешил», и всё останется как прежде. Моя
любовь снова станет подушкой, в которую удобно падать, не меняясь.
— Когда узнаешь — позвони, — говорю я.
Егор встаёт. Стоит, переминаясь. Открывает рот, закрывает. Потом коротко кивает и идёт к
двери.
На пороге оборачивается.
— Мам… у тебя тут хотя бы нормальный интернет есть?
Я невольно усмехаюсь. Господи. Двадцать лет — а всё ещё ребёнок.
— Есть. Дедушка провёл. Иди, Егор.