Страница 15 из 32
Глава 9
Саша
Неделю назад я был хозяином жизни. Сегодня я стою перед зеркалом в собственной гардеробной
и не могу выбрать галстук.
Это звучит смешно. Галстук. Тряпка на шею. Но раньше их выбирала Аня. Я просто открывал
шкаф, а на дверце уже висел костюм, рубашка и галстук — всё подобрано, всё сочетается. Я
надевал и шёл. Не думал об этом. Вообще никогда не думал.
Сейчас передо мной три десятка галстуков, и я понятия не имею, какой из них подходит к
серому костюму. Синий? Бордовый? Вот этот, в диагональную полоску? Аня говорила что-то про
«холодные оттенки к холодным, тёплые к тёплым». Или наоборот?
Чёрт.
Беру синий. Завязываю. Узел кривой. Перевязываю. Ещё хуже.
Она всегда поправляла мне узел перед выходом — быстро, привычно, одним движением. Я даже не
замечал. Как не замечаешь, что дышишь, пока не начнёшь задыхаться.
Срываю галстук и бросаю на пол.
Без галстука. К чёрту.
В кухне пусто. То есть не пусто — домработница Света (на самом деле её зовут не Света, но
родное филиппинское имя я ни за что не запомню) приготовила завтрак. Яичница, тосты, кофе.
Всё на месте, всё правильно.
Но неправильно.
Яичница пережарена — Аня всегда говорила Свете «не отходи от плиты», а Света вечно отходит.
Кофе слишком крепкий. Тосты холодные. Раньше я не замечал разницы, потому что Аня
контролировала каждую мелочь в этом доме — как невидимый диспетчер, который управляет
движением так тихо, что все думают, будто поезда ходят сами.
Сажусь за стол. Ем. Не чувствую вкуса.
Телефон лежит экраном вверх. Я смотрю на него каждые тридцать секунд, хотя ненавижу себя за
это.
Семнадцать звонков в первую ночь. Потом ещё двенадцать. Потом — голосовое.
Я, Александр Сорокин, человек, который никогда не извиняется первым, записал голосовое
сообщение собственной жене. Не извинение — нет. Объяснение. Спокойное, взвешенное. «Аня,
давай поговорим как взрослые люди. Ты погорячилась, я погорячился. Нам нужно сесть и
обсудить ситуацию. Позвони мне».
Она не позвонила. Не прослушала. Не прочитала ни одного сообщения.
Тишина. Глухая, абсолютная, оскорбительная.
Двадцать четыре года я привык, что Аня отвечает. Всегда. На любой звонок, на любое
сообщение, в любое время дня и ночи. Я мог написать ей из командировки в три часа утра:
«Закажи мне билеты на семь тридцать» — и к семи билеты были в моей почте. Это не
обсуждалось. Это было как закон гравитации: постоянно и незыблемо.
А теперь — тишина. И в этой тишине я слышу звуки, которых раньше не замечал.
Дом скрипит. Гудят трубы. Капает кран в гостевой ванной — оказывается, он капает уже месяц.
Аня вызывала сантехника, а я не знал. Откуда мне знать? Я занимался бизнесом. Я зарабатывал
деньги. Я делал важные вещи. А она делала неважные. Которые почему-то оказались важнее всех
моих важных.
Нет. Стоп. Не надо так думать.
Она сама виновата. Она устроила этот цирк на приёме, она выставила наше грязное бельё перед
Севцовым, Маликовым и Громовым, она уничтожила мою репутацию одним идиотским «тостом». Я
строил это годами — связи, доверие, имидж, — а она сломала за три минуты. За три! Минуты!
Я ударяю кулаком по столу. Чашка подпрыгивает, кофе плещется на скатерть, Света жмётся к
холодильнику. Коричневое пятно расползается по белому льну.
Аня бы уже бежала с салфеткой. Аня бы уже…
Хватит.
Вчера была встреча с Маликовым. Инвестиционный завтрак. Я готовился сам — без Ани, без её
чёртовых инструкций, которыми она меня грузила перед каждой важной встречей. «Маликов любит
говорить о лошадях — спроси про его кобылу Грацию». «Не заказывай красное вино — у него
аллергия на танины». «Начни с комплимента его жене — она недавно похудела».
Я злился на это.
Без инструкций я пришёл на завтрак и первые десять минут не мог вспомнить, как зовут жену
Маликова. Ирина? Марина? Оказалось — Карина. Маликов заметил. Ничего не сказал, но заметил.
Потом я начал презентацию, но вскоре понял, что цифры не сходятся. Я смотрел на экран
телефона и не понимал, откуда взялась эта таблица.
Маликов слушал, кивал и всё больше хмурился. В конце завтрака он сказал «Александр, я
подумаю» тем особым тоном, который означает «я уже подумал, и ответ — нет». Я знаю этот тон.
Я сам его использую.
А позавчера — пресса. Журналисты из «Столичного вестника» — тоже, кстати, холдинг Громова —
позвонили с просьбой о комментарии. Я должен был сказать что-то нейтральное, дежурное: «Это
наше личное дело, мы решаем вопросы в семейном кругу». Аня написала бы мне текст,
отрепетировала бы интонацию, предупредила бы о подводных камнях.
Вместо этого я ответил сам — и ляпнул: «Моя жена переживает непростой период, я отношусь к
этому с пониманием».
«Непростой период». Как будто у неё климакс, а не я завёл любовницу.
Журналисты, разумеется, выдернули цитату из контекста, и к вечеру интернет пестрел
заголовками: «Сорокин назвал свою измену “непроcтым периодом” жены». Комментарии были… лучше
не вспоминать. Девяносто процентов на стороне Ани. Девяносто! Страна, которая обожает
сплетни и ненавидит богатых мужиков, нашла себе нового героя. Героиню. Мою жену.
Или уже бывшую жену?
И тут же злюсь на это дурацкое сомнение. Я не хочу, чтобы она была бывшей. Я хочу, чтобы
она вернулась. Не потому что люблю — хотя… нет, не об этом сейчас. Потому что без неё я
будто без рук. Без правой, левой и ещё парочки, о существовании которых я даже не
подозревал.
Звонит телефон. Лика.
— Сашенька, ты сегодня вечером свободен? Я забронировала столик в «Белуге». И мне нужна
новая сумка, я её видела в ЦУМе. Ты бы умер, какая красота! Кожа — как масло. Всего триста
двадцать тысяч.
Закрываю глаза и считаю до пяти.
— Лика, мне сейчас не до сумок.
— Ну, Са-а-аш! Ты обещал! Ты сказал, что когда всё уляжется…
— Ничего не улеглось! У меня Маликов отваливается, пресса полощет моё имя, как грязные
трусы, и я…
— Ой, ну зачем ты кричишь? Я вообще-то тоже пострадала, между прочим! Твоя жена назвала моё
имя перед всеми! Мне теперь стыдно в фитнес ходить! Девочки косо смотрят!
— Девочки. Косо смотрят, — повторяю я медленно.