Изгой

– А тебя как татары повязали, Смалец?

– Так тебя прикрывал, пока ты в своей свитке бурсачей в терн сиганул с мешком. Татарин в тебя из лука стрелу пустил, а я его из пистоля свалил. Ты успел тогда скрыться, за тобой токмо один погнался, а меня конём стоптали. Увернуться не успел, будь сабля в руке, то иначе бы вышло, – в голосе Григория просквозило сожаление.

– Я ведь тоже в свитке бурсачей был, как ты велел, вот и приняли за богомольца. Говорил же тебе, давай саблю свою возьму, из пистоля стрелять тебя научу. А ты мне – вера убивать не дозволяет! – в голосе казака прорвалось до поры скрываемое раздражение.

– Глядишь, вдвоём и отбились бы от нехристей. Ты же княжеского рода, Юрий Львович, должен же в тебе дух воинский сыграть. Не дело это юношей учить, науки постигать. Воевать надобно!

– Да, надобно, вон что с бабами творят…

– А твои они, беда, княже? Дырка, чай, не замылится! Бабья их участь такая: то мужиков рожать, теперь татарву плодить начнут. Да они все магометанство примут, твари ушлые – на мордах уже написано, постанывают похотливо – татары таких особенно любят. А там если не жёнками, то наложницами обязательно разберут.

– А мужики?

– Так они на то и мужики, не казаки! Тоже от веры православной большей частью отрекутся! Потому что ушлые они больно. За казачьими городками поселились и довольны – от ляхов сбежали, земли много запахали – места привольные! Податей куреню не платят, а казаки их защищают. Вот и поплатились за жадность свою!

– А казаки что…

– А нет здесь казаков, княже, – перебили всех татары, а казачата разбежаться успели по дубравам. А баб и девок, кого схватили, ссильничали да потроха взрезали – из казачки рабыни не выйдет, найдёт время и прирежет хозяина, его жён и деток! Случаев таких много, вот татары в опаске и держатся, люто нас ненавидят. Кто, княже, вольности хлебнул, в рабах жить не захочет – лучше смерть принять!

– А девок пошто на телегах везут?

– Таких не трогают – проверили на девственность всех. Товар дорогой – цена в десять раз больше. Портить его нельзя, за бесценок отдавать придётся. И бить нельзя, кормить хорошо нужно – перед продажей всех раздевают, – казак зло хохотнул: – Как привезут – половина из девок сразу смекнёт, что дальше делать. В магометанство пожелают перейти, скажут османам сразу, как увидят. И всё – дело сделано. Татарва только зубами заскрипит. Их теперь только в наложницы или жёны продавать в Царьграде будут. В гаремах пашей русские девственницы ценятся, даже у султанов таких много.

Григорий, такое ощущение, хотел сплюнуть от отвращения, но, видимо, слюны не оказалось в пересохшем рту.

– А ребятёнки малые, тех магометанами сделают, а некоторые в янычары попадут – орты их исключительно из обрезанных бывших христиан составляют. Люто дерутся против нас, как звери! Ладно, княже, давай спать, а то чуть свет в дорогу погонят – а нам силы нужны. Сегодня сбежать лучше не пытаться – татары настороже будут. А дальше посмотрим, может нам случай и выпадет с Божьей помощью.

Юрий долго лежал, не смыкая глаз, и потрясённо смотрел на звёздное небо, ошеломлённый рассказом своего казака, что княжеским слугой оказался.

В голове всё смешалось в причудливую картину, о которой он раньше и не знал. Парень чуть слышно прошептал:

– Как всё здесь непросто и запутанно…

Глава 11

– Не свезло нам, пан, уж больно татары настороже были, – казак шептал в ухо горячечные слова. Которую ночь они все лежали рядом, усталые до невозможности. Юрий стёр ноги, еле шёл, поддерживаемый Григорием, крепко бравшим под руки, благо татары разрешили это делать.

– Виданное ли дело – все ночи крымчаки полон свой проверяли, ноги и руки спутывали. Никогда о таком не рассказывали, кто из неволи домой вернулся. Думал, пал в степи будет, кто-то из казаков его устроит, так трава зелёная, ей высохнуть время надобно, а старая, видимо, весной сгорела. Эх, несчастье какое…

Смалец заскрипел зубами от бессилия. Первые две ночи они ждали возможности сбежать, перегрызя верёвки. Однако караульщики оказались бдительными на диво, часто подходили и смотрели на спящих на земле рабов. А потому они просто засыпали, ведь утром нужно было снова идти, а тебя при этом плетью подгоняют.

Какой тут побег под таким надзором?!

Дорога до Перекопа заняла две недели. Если бы кто сказал Юрию, что он сможет босыми ногами пройти этот путь под палящим июньским солнцем, спать несколько часов короткой ночью, а уже перед рассветом снова отправляться в путь – он бы категорически не поверил!

Но, видимо, человек по своей выносливости любое животное превзойдёт. Два дня они брели, не встретив на пути ручейков с колодцами. Татары давали рабам пить затхлую воду из бурдюков, и то наливали по несколько глотков в плошки. Кормили отвратно: утром засохшая корка хлеба или сухарь, и вечером тоже.

Лишь один раз им кинули обглоданные кости – видимо, очередь подошла. Голод терзал настолько люто, что Юрию показалось, что ничего лучше горелого мяса он ничего в жизни не ел. Да пару раз за весь поход получили они с Григорием чуть пропечённые на углях коровьи потроха – их тоже съели, несмотря на дурной запашок.

«Князь» с казаком обессилили на пятый день – теперь о побеге можно не помышлять, и так кое-как шли. Очевидно, крымчаки это заметили, потому надзор заметно ослаб, а кормить стали чуточку лучше – днём доставалось по куску давно окаменевшего хлеба.

Да плетями перестали бить – и так вдоль дороги оставались мёртвые тела, многие умирали прямо во сне. Смерть каждого полоняника теперь была для людоловов сплошным убытком: когда рабов много, их не жалели, убивали непокорных для запугивания остальных. Но теперь зверства прекратились словно по мановению волшебной палочки – степняки умели считать, и каждый не дошедший до Крыма невольник – это неполученные за него серебряные акче или дирхемы.

Гуманные даже стали (до определённой черты, конечно), подтверждая правило – экономика правит миром!

– Бывал я здесь, княже, двенадцать лет тому назад было. Я ведь джурой у твоего отца начинал, он писарем в курене поначалу был, потом атаман его к себе взял – слабый телом, но сильный духом человек. На кресте ему поклялся, что сберегу тебя. Вот только ты хилый родился: что телесно, что душевно, а потому отдали тебя монахам. Думали, что помрёшь ты, и род окончательно пресечётся.