Изгой

Рабы были самой ходовой валютой – они выполняли все работы, «господа» лишь взирали за их трудом и при необходимости наказывали нерадивых или строптивых. Невольники стекались в Крым с разных сторон – пятая часть оставалась, а большую массу отвозили в Оттоманскую Порту, где их как скот, только двуногий и говорящий, продавали на рынках. Рудники, гаремы, галеры, дома зажиточных турок нуждались в постоянном поступлении «живого товара», причём в большей массе состоящего из русичей – Украина и южнорусские земли разорялись нещадно.

Постоянные набеги из года в год, и многотысячный уводимый полон, тысячи возов, забитых награбленным добром!

Система, отработанная не то что годами – веками!

Глава 10

«Только не сойти с ума, лишь бы не тронуться разумом в этом жестоком и безумном мире!» – Галицкий зажмурил глаза, стараясь не смотреть на творящееся кругом непотребство.

Была бы возможность, то заткнул бы уши, но приходилось всё слышать. Юрий только тяжело вздохнул, покосившись на прилёгшего рядом мужчину, совершенно ему незнакомого, с сединой на висках. Он шёл впереди связки невольников, в изодранной одежде, покрытой окровавленными полосками. Видимо, оказал татарам яростное сопротивление, раз его так безжалостно посекли плетьми, хлеща со всей силы.

– Ой, мамо, мамо…

Девичий крик от повозки прервался, раздался глумливый смех татарина. Рядом стонала женщина, пыхтел насильник, другой стоял поблизости, уже удовлетворивший похоть, и сопел.

Массовое изнасилование продолжалось уже больше часа – разбойники, как встали на привал, заставили рабынь развести костры и варить в котлах мясо, пустив на забой захваченных коров и быков. А вот мужчин не тронули, продолжая держать их связанными в одной «грозди», причём проверили, как связаны запястья.

После того как все напились из мелкого и грязноватого ручья, второго, встреченного за день, стоя на четвереньках как скот, связки «живого товара» отвели обратно к повозкам. Юрий напился вволю, хотя вода шла взбаламученная, с мусором – вдоль ручья пили десятки, если не сотня рабов и рабынь. Но он не обращал внимания, настолько одолевала его, как и всех, жажда.

Привязав рабов обратно к повозкам, татары даже бросили им куски чёрствого хлеба и окаменевшие лепёшки – именно одна такая и досталась Галицкому, вместе с просфорой. Последняя, видимо, трофей из разграбленной обители, куда он так неудачно предпринял вылазку.

– Ой, мамо…

Девица всхлипнула и замолчала – насильник, ухая как филин, поднялся и стал завязывать верёвку на штанах. Юрий только зубами заскрипел от копившейся в нём ярости.

– Не надо, княже, им не поможешь, а себя погубишь…

Сосед, притворяясь спящим, зашептал ему в ухо. Юрий вздрогнул от неожиданности, в голове испуганной птицей заметались мысли, подхлёстываемые воображением.

«Он меня принял за убитого пращура, благо мы с ним немного похожи – а ещё отрицали генетику. Следовательно, моя версия о происхождении была правильной. Знать бы только, за кого меня приняли?!»

– Терпи, княже. Даст Бог, выручат нас…

Однако уверенности в голосе говорившего мужчины не проявилось; видимо, он сам не рассчитывал на скорое освобождение. Галицкий решил пойти ва-банк, рискнуть:

– Ничего не помню, голова болит. А как меня зовут?

– От удара сильного люди порой память теряют, – после долгой паузы отозвался сосед, в голосе прозвучало явственное беспокойство. – Молиться будем, Господь не без милости, глядишь, память к тебе, господин мой, Юрий Львович, и вернётся. Не будем к тебе внимания привлекать – если узнают, что ты потомок князей галицких, будет плохо. Так что я к тебе как к пану обращаться буду, прости.

Сосед приподнялся немного, делая вид, что переворачивается в беспокойном сне, потом улёгся обратно на тёплую землю. Голос тихо прозвучал с нескрываемой тревогой:

– Голова у тебя крепко разбита, пан Юрий. Плохо – как бы нагноения не пошло. С утра я тебе на рану помочусь, а ты мне на плечо – плохая там боль, тягучая.

– А тебя как звать?

– Григорием меня зовут, княже, прозвище моё Смалец с детства. Слуга я твой верный, двадцать лет правдой служу. Ничего, пока мы в дороге, расскажу всё, что знаю, а там к тебе память и вернётся. Бывает так часто, что люди её теряют, а потом она сама возвращается обратно.

Шёпот снова обжёг ему ухо, и опять Галицкий не ощутил уверенности в голосе соседа, который оказался слугой ему. А потому осторожно спросил Григория о наболевшем:

– А год сейчас какой на дворе, Смалец?

– Червень начался, пятый день. А год… Вроде семь тысяч сто восемьдесят третий от Сотворения мира. Точно не помню, прости, княже. Отец Михаил так говорил, когда в летописи счёт вёл.

«Песец! Так я в будущем?! Ни хрена! Как всё тут изменилось, экология восстановилась. Постой! Сотворение мира? Что-то тут не так! Надо уточнить, наверное, мы о разных вещах говорим».

Юрия год ошарашил, он почувствовал в нём неправильность, припомнив, что в летописях счёт вели иначе, но как, он не знал, а потому спросил:

– А от Рождества Христова какой год?

– Вроде тысяча шестьсот семьдесят пятый, – не очень уверенно отозвался Смалец после долгой паузы.

– А что тебя Смальцем на польский манер назвали?

– Так ляха в котле сварил, жир с него казаки попросили вытопить. Жадный был пан, толстый, в маетке подати втрое собирал, жиду не доверял. Вот его и сварили, котёл испоганили.

Юрий молчал, переваривая информацию. Нет, он знал о давней вражде казаков к полякам, про зверства, что творили обе стороны. Но одно дело услышать о таком, а другое – лежать рядом с человеком, что самолично смог столь зверским способом умертвить другого.

«Так, сейчас июнь 1675 года, разница в исчислении лет 5508 – надо же, счёт я не забыл. И что мне даёт эта дата? А ровным счётом ничего! Не историк я ни разу, что тут скажешь», – подумав, Юрий решил продолжить разговор.

– Я припоминаю, что свитки прятал с вислыми печатями, крест рубиновый и перстень с печаткой льва гербового. Я ради них в обитель приехал? Чтоб схоронить в месте тайном?

– Да, к настоятелю отцу Михаилу, княже. А где прятал – никому не говори, даже мне. То родовые грамоты твои, тайные, много значат. А что в них написано, не ведаю, не читал.

– Грамоте разумеешь?

– Дьячок научил писать и читать немного.

– Неплохо. А я помню, что писать могу, а как – не знаю, – с деланым безразличием отозвался Галицкий. – Вижу, что буквицы выписываю, не думаю, что сумею.

– Сможешь, княже, хотя по первому разу будет трудно.