Изгой

Степняк ткнул рукою в сторону небольших зарослей густой травы в балке, более высоких, чем степной ковыль. Идти было далековато, но слово «вода» для него стало притягательным. С трудом Галицкий поднялся на ноги, с удивлением обнаружив, что его руки развязаны. И, шатаясь, пошёл вперёд, невольно убыстряя шаг.

Всё кругом истоптано копытами и покрыто колёсными следами повозок – видимо, обоз тут останавливался на короткий привал. Здесь набирали воду и поили лошадей перед дальней дорогой через всю степь – именно такие ручейки и речушки, но более всего колодцы, были единственными источниками воды в обширном «Диком поле», где кочевали ногаи – все четыре их орды являлись покорными вассалами крымских ханов.

– Вода?! Не обманул, скотина… – Манящая гладь узкого ручья притягивала взор.

Шатаясь и постанывая, Юрий доплёлся и буквально рухнул в воду. Он пил, стоя на четвереньках, жадно, не обращая внимания на проплывавший мусор. Теперь ему не пришло в голову, что такую воду пить нельзя, ведь выше по течению татары поили лошадей, а ещё дальше двое степняков набирали воду в кожаные бурдюки, делая запас в дорогу.

Весьма наглядная и доходчивая иерархия: вначале пятеро господ в грязных, вечно нестиранных, засаленных халатах, затем с дюжину низеньких степных лошадок. А в самом низу социальной пирамиды – абсолютно бесправный, избитый и обессиленный русский раб. Невольник ничего не имел, только определённую продажную цену на рынке, от которой ему, понятное дело, не перепадало ни крошки.

Однако сейчас Юрию было не до размышлений о сущности рабовладельческого Крымского ханства, он лежал посередине мелкого ручья, совершенно не обращая внимания на взбаламученную и грязную воду. И блаженствовал: усталость медленно уходила, боль слабела, становясь ноющей, а солнце уже не припекало, как раньше.

Почувствовав себя немного лучше, Галицкий уселся прямо в ручье и принялся внимательно осматривать свои опухшие ступни. От прикосновений пальцев отмытая от множества корост кожа ощутимо болела, кое-где снова начала выступать кровь.

Юрий с трудом выбрался на берег – стирать одежду не стал, опасаясь, что немытые вечность татары могут воспринять это обыденное для чистоплотного человека действо крайне неадекватно. И он снова полной мерой огребётся от них пинков и плетей, а этого сейчас ему очень не хотелось. И так всё тело покрыто сплошными синяками, ссадинами, ушибами, порезами, а кое-где и неглубокими ранами, большинство которых было нанесено именно татарскими плетьми.

Рубашка и штаны порваны во многих местах, и очень скоро превратятся в лохмотья, которые в прошлой жизни он бы просто выбросил, а сейчас будет бережно сохранять свою единственную одежду. Вот так в жизни и бывает – начинаем ценить то, что раньше обесценивали. Надо только потерять необходимое, чтобы бережно сохранять оставшееся.

«Мне нужно было оставаться на время в пещере, так понесло в обитель. Забыл я присказку, что любопытство кошку сгубило. Вот и сижу здесь, радуюсь грязной, тепловатой водице, а мог бы пить из фляги родниковую, холодную и чистую, как слеза. Да уж, человеческая глупость оплачивается по самому дорогому прейскуранту теми, кто её живёт. Одно утешает: таких идиотов, как я, немало. Вон, целая очередь за телегами в неволю пошла. И я теперь пойду вместе с ними. О будущем подумать страшно: продадут злому хозяину, хотя бы тому татарину, и будут меня приохочивать к содомии. И стану я Гюльчатай и буду радостно вопить: „Господин меня назначил любимой женой!” – тьфу, что за мерзость лезет сейчас в голову! – Нет уж, горло ему перегрызу в таком случае, только более удобного момента дождусь. Сейчас нужно хитрить и лицемерить, пусть думают, что я смирился с рабской долей. Да и делать больше нечего: любую непокорность они плетьми подавляют, а лишний удар по моему истерзанному телу может стать для меня фатальным».

Юрий невольно застонал, представляя, как его будут снова избивать. Такого категорически не хотелось. Искоса посмотрел на татар: те занимались с лошадьми, что-то скребли, пересёдлывали. Дюжина коней, а он своими ножками десятки вёрст отмерил, причём босыми. И дальше придётся идти своим ходом – рабам катание не положено.

А в голову снова полезли мрачные мысли. Тут поневоле задумаешься о смысле бытия и о своём месте, которое ты в нём занимаешь. И тут сам себя не обманешь, всё как на ладони.

«Я самый бесполезный в этом времени человек!

Ты сам посуди, Юрий Львович: школу ты еле окончил, с трудом экзамены сдал. Образования у тебя, по сути, нет стоящего – учиться дальше не пошёл, а работал слесарем на заводе. А из тебя работник аховый, сам прекрасно знаешь. Любой здешний ремесленник сто очков вперёд даст, а то и больше, потому что нет ещё станков, которые ты бы смог наладить. А что там ещё из предметов?

История?!

Даже не смешно. Из гетманов только Богдана знаю, а вот когда он правил или ещё будет править, не знаю. А про царей всяких вообще ничего не помню. И на хрена нам эти цари были нужны? Летописи никогда не читал, даже с бодуна. Грамоты от пращура попробовал разобрать, ни хрена толком не понял: княжий стол „воединый”, „венец королевский держати” – на свадьбе что ли?! Какая-то „вислая печать хрисовула”, хрен пойми, что это за материал такой, „на оную наложенная”.

Бред какой-то!

Надо было эту грёбаную историю учить, но до неё тогда руки не дошли, а сейчас поздно. Я в первый год „незалежности” на свет появился, когда Союз на куски распался. В то время историю писали все кому не лень, учебники твердили противоположное, не зря старая учительница за голову хваталась. Вышло, что историю сотворили в Киеве свою, в Москве свою, во Львове там вообще „родина укров”!

И всё – я бесполезное существо для этого грёбаного мира, чтоб он провалился и сгинул!

На коне держусь как собака на заборе. В машинах разбираюсь – но их тут нет – вон стоят лошадки. Да, я служил два года, потом год АТО – но я там танка „сепаров” ни разу не видел, чтоб из своего РПГ в него запулить. А здесь нет ни гранатомётов, ни бронетехники, ни оружия современного, в котором разбираюсь чуток – надо ведь знать, чем торгуешь.

Да где его тут взять прикажете?!