Изгой

«Обоссали с ног до головы, как забор кобели пометили! Ниже плинтуса меня опустили, показывая новое место в жизни – бесправного и бессловесного раба, с которым можно сотворить всё, что на скудный ум взбредёт и душе их поганой будет угодно! – несётся паровозом в голове. – Надо терпеть – может быть, удастся выбрать удачный момент. Сбежать и отплатить им той же самой монетой. Таких обид нельзя прощать этой немытой сволочи!»

Татары захохотали – «душ» прекратился. Юрия подняли на ноги, он открыл глаза, и тут ему стало по-настоящему страшно, даже зубы защёлкали во рту, прикусив язык.

– Кисмет!

К нему подходил раскоряченной походкой татарин, что только подъехал и спешился. Знакомая морда – на лице кровь, нос картошкой, глаза синевой заплыли, но сверкают яростно. А в руке сабля, кончиком направленная Галицкому прямо в живот.

«Всё, конец мой настал! Второй раз носяру я ему не сверну – настороже, гад, да и сил у меня больше нет. А глаза как горят – одной только злобой, видимо, решает, как меня побольней зарезать, харакири сделав, – мысли летят стрелой. – Да, погано умирать буду, долго и в страданиях. Может, что-нибудь сказать ему душестрадательное, чтоб от ярости задохнулся и меня зарубил?!»

– Как яйца у тебя, не округлились?! Ничего, хоть у одного баклана татарского деток больше не будет, ублюдков мелкотравчатых. Козёл ты похотливый, конина педальная…

Юрий ронял слова как камни, отчетливо понимая, что другого варианта у него просто нет и уже не будет. Лучше сразу принять смерть от сабли, как те убиенные монахи, а не подыхать от пыток, визжа и скуля. И, на секунду остановившись, чтобы перевести дух, Галицкий окрепшим голосом высказал свои пожелания подошедшему вплотную татарину:

– Чтоб тебе одну свинину жрать и на хряке ездить! А дети твои поросятками будут…

С внезапно исказившимся лицом степняк резко ударил его по голове рукоятью сабли. Юрий вскрикнул, прижал ладонью рану, чувствуя под пальцами горячую кровь и сдвинув лоскут кожи с волосами. И тут же его ударили ногой в пах – теперь руки дернулись в обратном направлении, схватившись ладонями за «причинное место».

– Уй, блин…

Татары громко засмеялись от вскрика Юрия, что округлевшими от боли глазами смотрел на истязателя. А тот ухмыльнулся: по жуткому оскалу на лице с куцей бородёнкой и щелками глаз стало ясно, что крымчак вполне понимает русскую речь.

– Ти совсем глюпий, урус! Сабли нет рука, а обидные слова говоришь, да?! Совсем тупой башка! Секим делать надо!

Степняки засмеялись, а «крестник» Галицкого даже не улыбнулся, продолжая свою речь:

– Но я не буду секим глюпий башка! Ты говоришь, что деток у меня не будет?! От ханум не будет, я в наложницы тебя, урус, возьму! Год тебя тоби буду, два года тоби, три тоби! Пока рожать не начнешь…

Двое татар, видимо, понимавших русскую речь, заржали и тут же перевели слова – теперь смеялись все татары. От ясно очерченных перед ним перспектив Юрия обуяла животная ярость, и он кинулся на оппонента, желая только одного – порвать ему глотку…

Глава 8

«Почему меня не зарезали?! Так было бы лучше!» – Галицкий еле переставлял ноги, хотя лошади перешли с лёгкой рыси на шаг. Сил совсем не осталось, пот, моча и кровь спеклись коркой на его коже. Надрывно болели ступни, саднило запястья, лёгкое безумие начало одолевать разум – происходящее всё больше и больше походило на кошмарный сон, в котором нельзя проснуться.

На берегу Донца татары не только не убили его, даже не стали дальше избивать – просто свалили на траву, сдёрнули с ног сапоги, связали руки арканом, конец которого прикрепили к седлу. И тронулись в путь, переговариваясь между собой – а Юрий побежал следом за ними, привязанной собачонкой. Поначалу он стонал и ругался – колючки раздирали ему ступни, но потом потихоньку привык к боли. Несколько раз упал – тогда приходилось совсем плохо. Его волокло вслед за лошадью, и он буквально насаживался всем телом на шипы, веточки и камни, встречавшиеся на пути.

Один раз на память пришло, что людей так и казнили – привязывали за лошадью и гнали ту по степи. А она волокла следом человека – через несколько вёрст ещё живой, но ободранный полутруп можно было закапывать или бросать в чистом поле на поедание дикому зверью. Однако татары вели себя иначе: несколькими ударами плетью по спине или рукам, а то и по голове, крымчаки заставляли Галицкого подняться на ноги. Терпеть боль он был не в состоянии, и безумный бег продолжался.

Сильно припекало солнце, безумно хотелось пить. В горле пересохло так, что язык распух и, как казалось, превратился в наждачную бумагу. Аркан постоянно дёргался, вытягивая вперёд связанные руки, а плети жгли, жгли и жгли его многострадальную спину.

Юрий уже ни о чём не думал, а просто бежал следом, шатаясь на чудовищном поводке. Безразличие и тупость, даже равнодушие к собственной судьбе – такого состояния он никогда не испытывал в своей жизни. Галицкий ощущал себя безропотной скотиной, а не человеком, понимая, что татары взирают на него как на раба.

Да и как протестовать прикажете – грозить заявлениями в полицию или писать в ОБСЕ?!

И не покричишь от бессилия – плеть причиняла жуткую боль, сравнимую с ожогом или шоком от контакта с электрическим током. Даже сейчас, в состоянии безразличия к самому себе, он больше не хотел испытывать её хлёсткие удары. Потому и шёл, почти ничего не видя, хрипло дыша, постанывая и шатаясь. Юрий сейчас отдал бы всё на свете за глоток воды и возможность просто рухнуть в траву, что показалась бы ему пуховой периной – настолько он вымотался.

«Голоса? Или мне кажется?» – парень поднял голову.

Освещённая ярким солнцем степь расплывалась перед глазами, и смотрел он на неё, словно через мутное стекло. Постепенно наступило прояснение – он увидел длинную вереницу разнообразных повозок, которые тащили парные упряжки коней и быков. И люди – множество невольников шли за ними следом, накрепко привязанные верёвками.

Однако татары не стали преследовать обоз, наоборот, они остановили лошадей. Юрий в недоумении немного постоял – впервые от него не требовали бежать дальше, и без сил опустился на траву. С минуту сидел на ней, а потом свалился на бок. Боли он не ощущал, только тяжёлую свинцовую усталость, что разлилась по всему телу.

– Карош урус, якши раб, – над ним раздался голос старого «знакомца» – ухмылявшийся и глумливый. Руки дёрнуло. Галицкий ожидал пинок сапогом в бок, но к его несказанному удивлению, удара не последовало – у татарина явно было хорошее настроение.

– Вода! Туда!