Поместье леди Анны

Глава 14

Через день после похода к волкам я проснулась от того, что не могла вдохнуть. Горло саднило так, будто по нему прошлись наждаком, голова была чугунной — тяжёлой, неповоротливой, а тело ломило, словно его переезжала телега, гружёная брёвнами. Я попробовала сесть — комната закачалась, стены поплыли, и меня бросило в жар: сначала в жар, потом в холод, и по коже побежали мурашки, крупные, как горошины.

— Астер, — позвала я, но голос прозвучал хрипло, чужим, едва слышным шёпотом, который выходил не из горла, а откуда-то из глубины груди.

Астер, видимо, услышала — спала она в соседней комнате, и дверь была приоткрыта. Вбежала через минуту, босиком, в накинутой на сорочку шали, с круглыми от испуга глазами. Приложила ладонь к моему лбу — рука у неё была прохладной, и я невольно потянулась к этому холоду, — воскликнула испуганно:

— Госпожа! Вы вся горите! Как печка!

— Простыла, наверное, — я откинулась на подушку, чувствуя, как от малейшего движения в висках начинает стучать, словно кто-то колотит кузнечным молотом. — Позавчера на морозе долго стояла, в овраге. Матиас говорил — не стой на ветру, а я не послушалась.

— Я сейчас Жанну позову! И Бенедикта! — Астер уже натягивала платье поверх сорочки, дрожащими руками застёгивала пуговицы.

Она выбежала, а я осталась лежать, глядя в потолок. Там, на побеленной известке, лунный свет рисовал причудливые узоры, похожие на карту неведомой страны. В окно светило солнце — яркое, низкое, зимнее, — снег за стеклом искрился миллиардами алмазных крошек, но мне было всё равно. Холод и жар сменяли друг друга волнами, то подбрасывая меня на кровати, то вдавливая в матрас, и сил не оставалось даже на то, чтобы пошевелить пальцем или позвать кого-то. Я лежала, как брошенная на берегу рыба, и каждое дыхание давалось с трудом — будто кто-то положил мне на грудь мешок с песком.

Жанна пришла первой, ещё в ночной рубахе, повязав поверх платок. В руках она держала градусник — ртутный, длинный, из лечебницы Бенедикта, который обычно хранился в шкафчике с лекарствами. Сунула мне под мышку, придерживая рукой, пока ждала. Я слышала, как она бормочет что-то под нос — то ли молитву, то ли проклятие.

— Тридцать восемь и пять, — сказала она, вынимая градусник и поднося к глазам. — Плохо. Бенедикта сюда! Беги, Астер, не стой столбом!

Бенедикт явился через четверть часа, заспанный, но собранный. Седые волосы торчали в разные стороны, но руки не дрожали, когда он открывал свою кожаную сумку, полную склянок и трав. Он сел на край кровати, послушал моё дыхание — приложил холодную трубку к груди и спине, попросил дышать глубже, — посмотрел горло маленьким зеркальцем на палочке, покачал головой.

— Ангина начинается, — сказал он, убирая инструменты. — И лёгкие застужены. Хрипы есть, но до воспаления, слава богам, не дошло. Пить горячее — постоянно, каждые два часа. Лежать, не вставать даже в уборную. Только если совсем припрет, и то с провожатым. Жанна, сделайте отвар липы и малины. И мёду побольше — он горло смягчает.

— Мёд есть, — ответила Жанна, уже стоя у двери. — Астер, беги за травами! Липа, малина, ромашка, зверобой. И корень солодки — для отхаркивания.

— И камфорный компресс на грудь, — добавил Бенедикт, собирая сумку. — На ночь. И следите, чтобы не было сквозняков.

Я лежала, укрытая двумя шерстяными одеялами и сверху ещё пуховым, которое Астер принесла из своего сундука, и пила горькое, терпкое питьё, которое подавала мне Астер — ложка за ложкой, шепча: «Пейте, госпожа, пейте, легче будет». Бенедикт наложил на грудь компресс — мокрую ткань, пахнущую мятой и камфорой, — и накрыл вощёной бумагой, чтобы не выдыхалось. Жгло так, что на глаза наворачивались слёзы, но я терпела.

— Выздоравливать будете долго, — сказал он, поднимаясь. — Неделю, как минимум. При таком состоянии — даже две.

— Неделю? — я попыталась возмутиться, но голос сорвался на кашель — сухой, лающий, от которого заломило рёбра.

— А то и две, — добавила Жанна, сложив руки на груди. Голос у неё был твёрдым, как приговор. — А вы, госпожа, не рыпайтесь. Лежите. Мы без вас управимся. Хозяйство не рухнет.

Я хотела возразить, что без меня рухнет всё, но сил не хватило даже на это.

В дверь постучали. Астер выглянула в коридор и вернулась с удивлённым лицом — глаза широкие, щёки розовые.

— Госпожа, там Ричард приехал. Верхом, с утра пораньше. Спрашивает, можно ли войти.

— Пусть войдёт, — сказала я слабым голосом, и сердце, несмотря на болезнь, сделало лишний удар.

Ричард вошёл бесшумно, как он умел — скинул плащ на руки Астер, задержался на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку комнаты. Увидев меня — растрёпанную, бледную, с влажным от компресса воротом ночной рубахи, — нахмурился. Подошёл, сел на край постели, положил ладонь на мой лоб — и я вздрогнула от контраста: его рука была прохладной и сухой.

— Я вчера в столице узнал, что вы с Матиасом к волкам ходили, — сказал он, и в его голосе я услышала не упрёк, а тревогу. — Сразу сюда. И правильно — ты больна. Я так и знал.

— Ничего страшного, — ответила я, но он взял мою руку, сжал осторожно, не причиняя боли.

— Страшно, — сказал он. — Ты себя не бережёшь. Нельзя было одной идти? С мужиками? С отрядом?

— Я была с Матиасом, — возразила я, но кашель перебил меня.

— Матиас — старый маг, но он не железный, — Ричард покачал головой. — А ты — Хранительница. Земля тебя бережёт, но лёгкие не заговорены.

Он остался в усадьбе. Жанна постелила ему в гостевой комнате — той самой, где он жил в прошлый раз, — но он почти всё время проводил у моей постели. Садился в кресло, которое притащил из гостиной, и читал вслух — старые рыцарские романы, которые нашёл в библиотеке Амирана. Читал с выражением, меняя голос за героев, и я слушала, закрыв глаза, и забывала о боли в горле. Поил чаем с малиной — сам заваривал, потому что Жанна была занята у печи. Поправлял одеяло, когда я начинала зябнуть. Спал урывками, в кресле, чтобы быть рядом. Астер смотрела на него с обожанием, Жанна одобрительно кивала, проходя мимо.

— Хороший мужчина, — шепнула она мне, когда Ричард вышел размять ноги в саду.

— Я знаю, — ответила я, чувствуя, как горло уже не так саднит, а в груди разливается тепло, не имеющее отношения к компрессу.

И подумала: может быть, эта болезнь — не наказание, а подарок. Время, когда не нужно ничего решать, никуда бежать, ни с кем договариваться. Только лежать и слушать его голос. И знать, что ты не одна.