Знахарка

Посыпать голову пеплом

Листогной – внук сентября и сын октября, а зиме родной батюшка – распахнул ворота для дочери. И она ворвалась в Горюново с хрусткими снегами, ранним гладким льдом на речке Чернышке, яркими звёздами по ночам.

Евдокия качала головой: не к добру всё это. Известное дело: если лёд грудой, то и хлеба будет грудой, если лёд гладок, то и в амбарах будет гладко. Звёздные ночи предвещали морозы и зимнюю стужу, за которой придёт знойное лето – угроза урожаю.

Но то будет на следующий год. А пока Горюново не горевало. Деревня жила своей обычной жизнью. Во дворах перестукивались мялицы и цепы. Люди обминали лён, продолжали обмолачивать хлеб.

Девки устраивали всеобщие угощения, молились на хороших женихов. Ведь, коли нет паренька, не выйдешь за пенька. Не бывав, девке замуж хочется. Многие бабы, побывав, каялись. Рыбаки хвалились уловом, охотники напротив – тишком пробирались из леса: оберегали добычу от дурного глаза. Молодёжь устраивала вечерние посиделки, пела песни, плясала, играла в «поцелуйные» игры.

В доме Евдокии к запахам свежего хлеба и сушёных трав подмешался новый – запах ладана, который Лазарь принёс с собой из монастыря. Комочки древесной смолы дымились в красном углу, пока он молился, наполняя горницу благоговейным ароматом. В первое время Евдокия наблюдала за этим действом со стороны, но потом всё чаще становилась рядом и беззвучно молилась, взывала Господа не допустить бед, приближение которых она ощущала чутким знахарским сердцем.

Лазарь на новом месте потихоньку осваивался. Он вслушивался в незнакомые звуки, что для знахарки были частью привычной жизни. Его внимание притягивало всё: как трещат в печи поленья, как поскрипывают оседающими брёвнами стены, как ворочается за печью Кутник, как перетявкиваются псы во дворах и воют за околицей чуявшие приближение морозов волки.

В дом вернулось и лоскутное одеялко, что семь лет назад покинуло стены бабушкиной избы вместе с неродным, но столь желанным ребёнком. Всё вернулось на круги своя. И в этом тихом счастье они теперь жили: привыкали друг к другу, подолгу сидели за столом, разговаривали. Лазарь задавал вопросы – вдумчиво, серьёзно. Евдокия отвечала, вглядываясь в его любознательные лазоревые глаза, стараясь удержать эти мгновения, как тепло в ладонях.

Он водил пальчиком по замысловатым узорам: радостно – по светлым лоскуткам и бегло, едва касаясь, – по тёмным.

– Матушка? А почему тёмных лоскутков больше?

– Когда у меня всё было хорошо, я пришивала светлый, весёленький, – ответила Евдокия.

– А когда было плохо – тёмный? – подхватил смышлёный мальчишка. – Я это чувствую, знаю. От красивых лоскутков идёт тепло. Ещё в монастыре грел об них руки. А от тёмных пальцы мёрзнут. Матушка… – он взглянул на неё. – А почему ты отдала меня в монастырь? Тебе было плохо со мной?

Евдокия закусила губу. В голове ударил колокол. Горячая волна тревоги пошла изнутри, обжигая щёки.

Она ждала этот вопрос. Каждый раз, когда приходила в монастырь, каждый раз, переступая врата сиротского двора, боялась – спросит. И каждый раз не знала, что ответить. Как сказать и не очернить той правдой его чистую душу?

– Матушка?.. – Лазарь тронул её за руку. Евдокия вздрогнула.

– Родной мой. – Она накрыла его ладонь своей, стараясь унять дрожь в голосе. – Ты был в опасности. Я не могла тебя защитить. Потому отец Аввакум увёз тебя в обитель. Это всё, что я могу сейчас рассказать. Но обещаю: придёт время – ты узнаешь правду. Поверь, сейчас тебе это не нужно. Сейчас опасность миновала. Я никому не дам тебя обидеть.

– Матушка… Те, от кого ты хотела меня защитить… Они больше не желают мне зла?

– Не желают, соколик мой. Они уже забыли… Много времени прошло.

Евдокия взглянула на красный угол. Вглядываясь в строгие глаза Богородицы, мысленно попросила, чтобы так и было.

Лазарь поднялся с лавки, обнял Евдокию.

– Пойдём спать, матушка… Утро вечера мудренее.

– Пойдём, касатик мой.

Евдокия укрыла Лазаря другим – тёплым – одеялом, подоткнула края, провела ладонью по мягким волосам и поцеловала в лоб. Мальчик почти сразу засопел, лишь губы едва шевельнулись – будто силился что-то сказать, но сон его опередил. Евдокия посидела рядом, глядя, как спокойно поднимается и опускается его грудь.

Вернувшись в горницу, присела у печи. Тепло ласково обнимало со всех сторон, но мысль не отпускала. Грудь опалил вопрос сына. Она глядела в огонь, думала, сколько ещё испытаний придётся пройти.

Вдруг из печной темноты отделилось лёгкое, невесомое облачко с двумя крохотными огоньками внутри и неторопливо двинулось через горницу. Евдокия затаилась. Облачко пересекло избу и перетекло в светёлку.

Знахарка поднялась, прихватила со стола лучину и пошла следом. В свете дрожащего огонька видно было, как Кутник устроился под кроватью Лазаря, свернулся калачиком – точно призрачный сторожевой пёс. Один глазок потускнел, прикрылся. Второй ещё поблёскивал – присматривал. Евдокия улыбнулась, ощущая, как уходит тревога.

– В защитники заделался, старичок, – прошептала она. – Береги его сон. И самого мальчишку…

Она вернулась в горницу, погасила лучину и легла. Сон пришёл сразу.

Лазарь бежал по лугу, мягкому ковру цветов. Солнце играло в его светлых кудрях, смех звенел серебряным ручейком.

– Матушка, давай останемся здесь, тут так хорошо! – кричал он, распахивая ладони навстречу Евдокии.

Она улыбалась, тянулась к его рукам, сердце отзывалось на каждую искорку в лазоревых глазах. Внезапно свет померк. Вспухла чёрная туча, заслонила солнце и заволокла всё вокруг. Огненным хлыстом полоснула молния, одна, другая. Сверкающие плети принялись яростно пороть небеса. Из прорех, будто камни с горы, посыпались раскаты грома. Эхом откликнулись пробирающие до нутра крики.

Цветущий луг затянуло гарью, чёрные рясы метались в огне, вспыхивали фитилями и плавились, будто восковые свечи. С жутким скрежетом сорвался с колокольни крест – рухнул с небес и вонзился в гудящую землю, метнув жар в лицо. Дым вдавил глаза, смешался с плачем и хрипами.

Лазарь стоял в круге пламени. Евдокия рванулась к нему, но не могла сдвинуться с места. Ноги приросли к горящей земле. Мольба в детских глазах сменилась смолянистой мглой, из раскрытого в крике рта вылились густые клубы живой черноты.

– Ты не смогла меня защитить, – раздался ехидный, хихикающий лай, – и снова не сможешь! Ты не сможешь меня защитить!

И тут же сомкнулись языки огня, проглотили ребёнка.