Знахарка

Знахарку затрясло. Несколько мгновений ушло, чтобы понять: зверя нет. Всё прошло. Всё позади.

Она села, нашарила свиту, оделась, вышла в тёмный коридор, опираясь на стену. Зашагала к лазарету. Внутри стоял полумрак, пахло смертью. Тусклый свет лучины освещал фигуру, лежащую на топчане. Николай. Белое лицо, неподвижное, будто вырезанное из дерева. Грудь под повязками вздымалась тяжело, со страшными хрипами, ткань пропиталась кровью. Рядом стоял монах, вливал что-то белое с проседью в рот воеводы через трубочку. Маковое молочко, – поняла Евдокия. Монах заметил её. В его глазах она прочла обречённость. Евдокия бросилась к выходу, пробежала дворами к келье настоятеля. Игумен сидел над бумагами, Евдокия взмолилась, чтобы тот благословил её на лечение воеводы. Ефрем не противился, благословил.

Начались долгие дни и бессонные ночи. Лазарет пропах смертью. Запах крови и гноя, смешивался с запахами отваров, трав и дымом окуривания. Стоны и бред Николая перемежались с заговорами Евдокии. Монахи не вмешивались. Только молились беспрестанно.

В монастырь приезжал боярин Мстислав. Вошёл с хмурым лицом, долго молчал, стоя у изголовья воеводы. После рассказал, что Мирослава пропала в тот же день, когда тварь объявилась в селе. Боярин был уверен, что чудовище убило его сестру, только вот тело её так и не нашли. Евдокия молчала, не смела сказать правду.

* * *

На исходе второй недели Николай открыл глаза. Евдокия потрогала ладонью лоб воеводы: жара нет. На его вопросительный взгляд обсказала новости: горожане прошли торжественным шествием с головой зверя, насаженной на палку, а потом сожгли вместе с телом. Боярыню Мирославу похоронили. Правда, людям говорить не стали, что хоронят пустой гроб. Народ успокоился. Евдокия поделилась с воеводой своими мыслями: Мирослава была двудушницей, но лисья душа в ней спала до совершеннолетия.

Николай слушал молча. В его взгляде читалась благодарность за спасённую жизнь и ещё что-то – неуловимое, тяжёлое. Он жестом попросил её присесть рядом и, немного помолчав, заговорил несмело:

– Прости меня, Евдокия, – он взял её за руку. – Я ведь тебя как приманку в лес потащил. Ты ведь маленькая, красивая – как раз такая, каких эта тварь любит…

Евдокия возмущённо вырвала руку.

– Погоди ты, не гневайся, – продолжал воевода слабым голосом. – Я понадеялся, что сумею тебя защитить, а ты сама справилась. Ещё и мне жизнь спасла. Прости.

– Ладно, чего уж, – ответила она. – Я только одного понять не могу: как душа демонической лисы проникла в тело боярыни.

– Там, в лесу, я рассказал тебе, что мать Мирославы и Мстислава умерла при родах… помнишь?

Евдокия кивнула.

– Это не вся история. Правда – куда страшнее. Боярыня Анна была тогда на сносях. Возвращалась из собора – она была очень набожной. Дорога домой шла через лес. Там на повозку напали душегубы. Перерезали всех: и Анну, и слуг.

Он замолчал, лицо его помрачнело. Евдокия слушала, не перебивая.

– Когда мы нашли повозку… Анна уже была мертва. На животе – рваная рана от клинка. А у её раскинутых ног – два попискивающих едва живых комочка. Мстислав и Мирослава. Рядом – мёртвая лиса, почти чёрная, больше обычной.

Олег был убит горем. Анна была ему очень дорога. Но он благодарил Бога, что дети выжили. Повитухи качали головами, говорили, что у Анны начались преждевременные роды – от страха. У Мстислава остался на спине страшный шрам. Наверное, когда Анну пырнули, досталось и ему. Странно другое… – он взглянул на Евдокию. – У Мирославы тоже был шрамик за ухом. Маленький, почти незаметный, уже заживший, когда её впервые осмотрели.

– Теперь всё становится ясно, – прошептала Евдокия. – Анна, умирая, разрешилась двойней. Мстислав родился живым. А Мирославу, видать, клинок всё же достал. Она родилась мёртвой. Анна взывала о помощи. И кто-то услышал.

Она посмотрела в сторону, будто видела воочию ту ночь.

– Двудушница… лисица. Вышла к ней. Предложила сделку: она оживит девочку, но займёт её тело. Анна в отчаянии согласилась. Не понимая, на что обрекает дочь.

В лазарете воцарилась тишина. Николай смотрел на Евдокию, и оба понимали: теперь они связаны страшной тайной, которая должна навсегда остаться в этих стенах. Воевода взял с неё слово, что она никогда и никому не расскажет о том, что стало им известно. Евдокия поклялась.

* * *

Знахарка вышла за тяжёлые монастырские ворота, и прохладный ветер тронул её щёки, окрасив лёгким румянцем. Она неспешно шла по тропке, обрамлённой густыми деревьями и подтаявшим снегом, и вскоре вышла на высокий берег Чёрной речки. Следом за ней, слегка прихрамывая, шагал Николай. Остановившись рядом, он улыбнулся и посмотрел вдаль, туда, где на другом берегу раскинулся город.

– Вот он, Евдокия, новый град, – сказал он с гордостью в голосе.

Знахарка смотрела, не отрываясь. На приподнятом правом берегу, над самой рекой, вырос город.

– Вон там, – продолжал Николай, – станут жить бояре да богатые ремесленники. Видишь, дома уже стоят крепко, дворы тыном огорожены. А к реке – посад тянется. Там простой люд селится: ремесленники, купцы, да те, кто с рекой неразлучен.

Евдокия внимательно слушала, впитывая каждое слово, ловя интонации, вглядываясь в то, что он показывал. Внизу, у самой воды, кипела жизнь: по пристаням сновали люди, разгружали лодки, что-то кричали, смеялись. Даже с этого берега чувствовалась та особая живая сила, которую даёт место, где строится будущее.

– Вон там торг, – сказал Николай, поймав её взгляд. – Заморские товары сюда пойдут, и наши, из Новгорода, из Киева. Живой будет город, шумный.

– Всё у тебя так складно выходит. – Евдокия сдержанно улыбнулась.

– А иначе и быть не должно, – ответил он. – Людям нужно место, где будет и кров, и работа, и защита. Так живём. Так и должны жить.

За их спинами возвышался Черногорский монастырь – строгий, молчаливый. Ударил колокол, напоминая о времени, которое неумолимо движется вперёд. Евдокия обернулась к Николаю:

– А правда говорят, у каждого города душа есть?

– Правда, – тихо сказал он. – И ты теперь часть этой души. Город, как человек: рождается, растёт, крепнет. А рядом с ним и мы становимся сильнее.

Она долго смотрела на строящийся град, чувствуя внутри тепло и уверенность. Она была нужна здесь. Была частью чего-то большого. Её сердце отзывалось на гул стройки, и она поняла: Новый Торг станет для неё не просто местом, а домом, где она ещё пригодится.