Знахарка

Евдокия вырвалась из сна с воплем, сердце в груди грохотало. Одним рывком она сорвалась с кровати, влетела в светёлку – постель аккуратно застелена, подушка взбита, на одеяле лежит на боку деревянный конёк. Лазаря нет. Кровь ударила в виски. Не чувствуя пола под ногами, Евдокия метнулась к дверям и вылетела на двор босая, в тонкой рубахе. Снег обжёг ступни, в лицо хлестнул морозный ветер.

У хлева, в полосе бледного света, Лазарь гладил Марфу. Коза вытянула шею и довольно зажмурилась, мальчик что-то бормотал и улыбался. Услышав шаги, обернулся:

– Матушка, ты чего босиком? Простудишься!

У Евдокии перехватило горло. Она с силой выдохнула, прижала ладонь к сердцу и, поборов дрожь, шагнула ближе:

– Соколик, я не нашла тебя в постели…

Лазарь виновато опустил глаза, погладил Марфу по острому хребту:

– Рано проснулся, не хотел тебя тревожить. Воды принёс, задал корму курам и вот Марфушку покормить решил.

Евдокия улыбнулась сквозь слёзы, обняла сына за плечи и прижала к себе. Тревога начала таять, словно снег под босыми ногами.

Ночной кошмар Евдокия объяснила себе просто: отклик лесного морока, каким двудушница затмила её разум. Злые пророчества хитрой твари вплелись в свежие пряди смятения и беспокойства – вот и полыхнула во сне реальная до жути картинка.

Короткие дни пробегали в приятных хлопотах. Зима выстилала улицы хрустящей скатертью, и вся деревня готовилась к святочному веселью. К окончанию рождественского поста хозяйки готовили вкусные кушанья, пекли пироги. Не забывали и про скот. Изготавливали из теста и выставляли в окнах фигурки коров, быков, овец и других животных. Их полагалось хранить до крещения, а потом размачивать водой и скармливать скоту – для лучшего роста и плодовитости. Молодёжь шила новые рубахи, готовила костюмы для колядок и рождественского обхода домов, разучивала песни под дуду и придумывала разные гадания о своей судьбе.

Лазарь всё чаще выходил со двора. Сначала стоял в сторонке, следил, как мальчишки играют в снежки, строят снежные крепости, потом – неловко поднял ком снега, снежок рассыпался в руках. Ребятня захохотала, тыча пальцами в неумеху. Лазарь выслушивал смешки, но не отступал, снова и снова катал снежки. Евдокия наблюдала с крыльца и порывалась окликнуть, вернуть, уберечь – и сама себя останавливала.

Она спорила с собой. Один голос в голове шептал: «Убереги, пока не поздно – мир хрупок, люди ненадежны, память о прошлом может настигнуть». Другой – отвечал непреклонно: «Мамкина юбка не избавит от ядовитого страха. Хочешь, чтобы сын остался пленником твоей тревоги?» В такие минуты Евдокия вспоминала монастырские стены, тёмные коридоры и поднимала глаза к высокому небу, молила дать силы различить, где кончается забота и начинается тень недоверия к Божьему промыслу.

Лазарь возвращался с пунцовым румянцем на щеках, за поясом – сосулька-меч, в глазах озорной смех, в такие минуты он казался обычным ребёнком. Евдокия, глядя на него, принимала простую мысль: свобода – тоже лекарство, но ей, как и любым травам, нужны точные соотношения, а также время, чтобы настояться и подействовать исцеляюще.

* * *

В гости пришла Дашутка с Сенюшкой, младшенького, Глебушку, по морозу тащить не решилась – оставила у бабушки Марьяны. Сенька, неразборчиво лепеча, уговорил Лазаря выйти во двор, Евдокия не возражала. Когда дети упорхнули из избы, сёстры уселись за стол, и знахарка разлила по кружкам узвар.

– Завтра в Вышень идёшь на службу? – поинтересовалась Дашутка.

– А как же… Пойду.

– Уж поскорей бы пост закончился – глянь, я высохла уже. – Дашутка демонстративно потрогала румяную щёку.

Евдокия прыснула: щёки у сестрицы даже во время поста выглядели спелыми, наливными яблочками. Дашутка раздалась, округлилась после вторых родов. Невелика ростом, сестрица напоминала фигурой сдобную булку.

– Полно тебе, денёк потерпеть осталось. Завтра сочельник, за ним – колядки – блины да оладки.

Дашутка внезапно посерьёзнела:

– Слушай, Дунь… А вы вместе пойдёте? Ну, с Лазарем?

– Знамо дело.

Сестра поджала губы, в лице мелькнула озабоченность.

– Что такое, сестрица? Неспроста же спросила.

Дашутка опустила глаза, нервно заёрзала на лавке.

– Ну? – поднажала Евдокия.

– Дунь, а в деревне никто не знает, кто такой этот твой Лазарь?

– Кроме нашей семьи, отца Аввакума да Грани, ну и монахов – больше никому знать не надобно.

Дашутка встревоженно взглянула ей в глаза:

– Прости, сестрица… Кажется, я случайно лишнего взболтнула.

Евдокия почувствовала, как сердце сорвалось в галоп.

– Кому? – ровно спросила она.

Дашутка схватила её за руку, зашептала, срываясь на приглушённые всхлипы:

– Ульянка, стерва, прицепилась намедни: «Что за мальчик у знахарки? Откуда? Сколько годков?» Ты же знаешь, мы раньше близкими подругами были. После всего… Она бегала ко мне, плакала, изливалась, мол, ни в чём не виноватая. Мне её по-бабьи жалко было. Потом как-то всё забылось само собой. Дальше жили, общались. У них даже с Гришкой наладилось всё, только вот детей так и не вышло. Свекровь её поедом жрёт, попрекает тем, что порожняя.

Евдокия резко отстранилась, поднялась с лавки.

– Что ты ей сказала?

– Дуня, миленькая, не гневайся! Ничего такого – сказала только, что мальца ты из монастыря взяла, усыновила… и сколько годков. Она сразу отстала, больше не расспрашивала. Думаю, не поняла она ничего… Точно не поняла!

Взгляд Евдокии обратился к иконе, застыл на образе Богородицы. Холодной лавиной накрыла тревога, страх стянул горло в тугой узел. Угроза пришла оттуда, откуда не ждала.

* * *

В сочельник Евдокия проснулась среди ночи. В избе было прохладно, угли в печи почти прогорели. Она тихонько подкинула поленья, прислушалась к уютному потрескиванию огня. Невесомой кошкой скользнула в светёлку к Лазарю – тот мирно спал, прижав к щеке деревянного коника.

Евдокия неторопливо оделась, прибрала волосы, повязала тёплый платок. На столе расстелила чистую холстину и принялась укладывать на неё гостинцы для тётушки Граниславы и братьев. Из светёлки вышел сонный Лазарь, улыбнулся, потирая кулачками глаза. Евдокия прижала сына к груди, поцеловала в тёплую макушку.