Знахарка

Знахарка отложила янтарный камешек в сторонку, сгребая остальные обратно в туесок. Значит, то и вправду дело рук боярина. Только как доказать – да остаться с головой на плечах? Не попрёшь ведь с обвинениями на знать. Да и кто вообще слушать будет – знахарку деревенскую? Обвинят в ереси, анафеме предадут… да и на плаху.

Значит, Мстислав… Интересно, а как он это делает? Неужто боярин – оборотень какой? А может, не он вовсе? Может, воевода? Или тот прикрывает деяния своего господина?

А как же Софья?.. Или к ней тоже боярин клинья подбивал?

Мысли гудели в голове, как разъярённые шершни, путая и пугая знахарку.

* * *

Дни сменяли недели, жару – проливные дожди. Евдокия погрязла в обыденных делах. То солнечный удар у кого, то руку рассекли, то в поле роды начались. Лето пролетало, как лучина прогорала.

Началась жатва.

Большую часть мужиков отпустили со стройки Нового Торга – на сбор урожая, но часть всё ещё оставалась по приказу боярина. Это сильно усложняло и растягивало работы. Измотанные люди возвращались с полей, падали без сил, в сердцах обругивали новую власть.

Те самые мужики, кто в начале лета с гордостью шёл за «новым светом и вольным делом», теперь глядели под ноги, тяжело молчали и ничему не радовались.

Евдокия наравне со всеми работала в поле, а вечером, качаясь от усталости, на негнущихся ногах принимала больных да страждущих. Кто за мазью от трудовых мозолей, кто за зельем от ломоты, кто с прихваченной поясницей, кто с жаром.

Изба пропахла чужим потом. С раннего утра до позднего вечера работа не заканчивалась. Только ближе к ночи, если выдавался час покоя, знахарка позволяла себе умыться холодной водой, сесть на крыльце и молча глядеть в чёрное небо. Мысли не отпускали, возвращались к той Малушке. К Софье. К латырь-камешку.

* * *

Земля под ногами Евдокии поскрипывала. Ни грязи, ни слякоти, лишь иней, тонким серебром покрывший пожухлую траву вдоль плетней. Промозглый воздух резал лёгкие. Чистый, холодный, он пах печным дымком и близкой зимой.

Мимо на телеге проехали соседи, укутанные в тяжёлые тулупы, мерно звенела сбруя. Мальчишки с радостным визгом помчались в сторону Вышени, торопясь к церкви.

На подходе к селу послышался гул голосов. Возле церковных ворот кишел народ из Горюново, Вышени, ближних деревень – мужики и бабы, старики и дети, – толпились, ожидая начала службы. Врата церкви были закрыты, батюшка готовился внутри.

– Едут! – выкрикнул кто-то.

Гомон вмиг стих. Все головы разом повернулись туда, откуда донёсся звон подков. Из утренней дымки проступили всадники, за ними потянулись телеги, нагруженные тяжёлыми тюками, а следом – сами бояре.

Мстислав – впереди всех, на вороном коне. В тёмном, как ночное небо, плаще, подбитом богатым мехом. Холодный, надменный взгляд скользил поверх голов, словно люди были ему не более важны, чем трава у дороги. Слева воевода, лицо – каменная маска. За ними – десяток дружинников, таких же хмурых.

Толпа расступилась беззвучно. Двери церкви со скрипом раскрылись. На паперть вышел Аввакум с крестом:

– Входите с миром, люди Божьи…

Евдокия юркнула внутрь среди первых, прижалась к прохладному бревну столба. В церкви было душно, тесно, свечи трепетали, отбрасывая тени на стены и лики святых. Глухо звучали молитвы, и стонущим эхом отзывалось: «Господи, помилуй!»

Мстислав прошёл вперёд на почётное место. Встал он прямо картинно-благочестивый, словно писаный лик. Крестился медленно, красиво. Поклоны отдавал в пояс.

Но Евдокия видела больше. Видела, как встал вполоборота, видела, как взгляд его вместо того, чтобы быть прикованным к алтарю, плавно и нагло скользил по женской половине. Оценивающе, по-хозяйски, точно стадо осматривал, задерживался на молоденьких лицах. Видала, как блуждала по губам тонкая, хитрая улыбка.

Евдокия проследила за его взглядом, и сердце упало. Взгляд Мстислава остановился на Агафье – хрупкой, юной девчонке. Белый платок съехал с её головы, открыв чёрную косу. Щёки девочки пылали алым, она смущённо опускала глаза и теребила кончик косы, будто в чём-то была виновата.

Боярин едва заметно кивнул дружиннику за плечом. Тот коротко кивнул в ответ.

Служба шла дальше: пение стихир, густой дым ладана, молитвы, – но Евдокия не слышала ничего. Она не могла оторвать взгляда от этой страшной сцены, видимой только ей одной: хищный взгляд боярина, дрожь Агафьи, каменное лицо дружинника, готового исполнить приказ своего господина.

«Пресвятая Богородица, защити…» – ужас сковал знахарку, а губы беззвучно шептали молитву.

Последнее «Аминь!» прозвучало, народ высыпал на паперть, жадно хватая морозный воздух.

Наступила мертвенная тишина.

Все замерли, запрокинув головы к небу. Первые снежинки – робкие, редкие – запорхали над головами. Затем гуще, крупнее. И вдруг – настоящий снегопад! Белые хлопья окутали мир густым, светлым покрывалом.

Ликование взорвалось над толпой!

– Покров пришёл! Покров-батюшка!

Девки, смеясь, схватились за руки и пустились в хоровод прямо на пятачке перед церковью. Запели звонко:

– Покров-батюшка, Покров!

Покрой землю снежком,

А меня, молоду,

Женишком!

Пляски, счастливые лица, сияющие надеждой и верой – казалось, сама Богородица благословила их своим чудом. Белый снег ложился на шапки, платки, плечи, окутывая село нежностью и покоем.

Но сердце Евдокии билось в страхе. Она искала глазами Агафью и не находила.

Снег завалил улицу за одно мгновение, обрушившись плотной стеной. Видимость пропала – ни зги не видать. Люди вокруг смеялись, кружились в плясках, кто-то визжал от радости, дети ловили хлопья, разинутыми ртами. С телег, что подогнали дружинники, начали раздавать хлеб. Люди протягивали руки, благодарили, выкрикивали имя боярина:

– За Мстислава нашего! Дай Бог ему сил и долголетия!

– Слава боярину! Слава Покрову!

А девки смеялись, взвизгивали, крутились, приплясывали, ловя лицом снежинки, точно жемчуг небесный.

Евдокия побежала по улице, прищурившись, вглядываясь в пелену:

– Агафья! Агафьюшка! Отзовись!

Тщетно.

Никто не слышал. Никто не обращал внимания. Все были ослеплены снегом, шумом, весельем да радостью. А девка будто сквозь землю провалилась.

– Господи, – выдохнула Евдокия, – что же делать?..