Знахарка

– Нет, да и не успела я с ним повидаться, вся в заботах о малом.

– Он хотел к тебе зайти перед выходом на промысел. – Дашутка поджала губы. – Да отец отговорил, мол, не до него тебе сейчас, в сыночки-матери заигралась.

Евдокия вздохнула и устало улыбнулась, кутая младенца в чистые пелёнки.

Дашутка ушла, а Евдокия, встревоженная разговором с сестрой, долго смотрела на ребёнка. Любовалась его милым личиком, светлыми глазками, маленьким носиком. Она хотела, очень хотела оставить его себе. Размечталась, как будут ходить с сыном собирать травы, как будет учить его разговаривать с Шугарём, Глубарём и другими духами, научит обращаться с баенником, овинником, суседками.

– Дитятко моё непростое, – прошептала она, – дорогое, золотое.

Укладывая спать, положила под матрасик ржаной колосок от сглазу. Хоть и сестра любимая на мальчика смотрела, но всё же…

* * *

В доме знахарки за месяц побывала вся деревня. Мужики и бабы приходили вправлять грыжи, лечить трясовицу, детские крикливцы, гуньбу и даже жижку – прыщи на губах. Евдокия понимала, что люди приходили под пустячным предлогом, лишь бы своими глазами увидеть необычного младенца и разглядеть в нём черты заезжих скоморохов. Горюновцы сгорали от любопытства, каким диковинным чудищем обернулся скомороший плод – семя целой ватаги лицедеев.

Евдокия ребёнка берегла: прятала его зыбку за занавеской, не позволяла глазеть ни любопытным кумушкам, ни их не менее любопытным мужьям.

Исключение знахарка сделала лишь для кормилицы. Бледная и худосочная Акулина после родов оправилась, налилась телесами и здоровьем. Молока у неё было много, хватало дочке и ещё оставалось. Акулина сама вызвалась кормить ребёнка. Говорила, что делает это из благодарности к знахарке, которая так заботливо вела её всю тяжёлую беременность и помогла благополучно разрешиться. Акулина оказалась не только благодарной, но и вполне приличной бабой. Сор из избы не выносила – никому о ребёнке не рассказывала.

Зато те кумушки, любопытство которых не было удовлетворено, сочиняли и разносили по деревне разные небылицы. Одни болтали, что младенец как две капли воды похож на красивого чернявого скомороха, а может, на второго, того, что с ножом в боку. Другие говорили, что глаза у мальчика точь-в-точь коровьи, а ножки-ручки коротенькие, как у того карлика. Третьи врали, что ребёнок – чистый уродец, чурка гладкая, вовсе рук и ног не имеющая. А Шептуха, говорили они, обожает бесовское дитя, лелеет его, холит, пуще родного. За заботой о выродке совсем деревню забросила, наплевала на нужды и хворобы людские.

В заботах о ребёнке незаметно пролетели зимние гуляния. Всё реже стучали люди в дверь знахарки. Сначала Евдокия радовалась этому: не приходят – значит, здоровы, не болеют. Но всё холоднее и суровее стали взгляды односельчан. Любопытство сменилось настороженностью и пересудами. В сердцах людей угнездился страх, и никакие слова не могли убедить их, что ребёнок обычный, ничем не отмеченный злой судьбой, что ему нужна всего лишь забота и любовь, как всякому младенцу. Всё чаще Евдокия стала слышать за спиной шепотки:

– Толку-то крестить бесёнка…

– Ох, принесёт это исчадие нам всем беду…

– Только дурак возьмёт на себя такое бремя…

– Гнать надо и знахарку, и бесёнка!

Сердце Евдокии разрывалось. Она разочаровывалась, теряла веру в людей, не находя поддержки в тех, кого лечила, на кого положила свою молодость, свою жизнь. Права была Аглая. Надёжа ещё не покинула Евдокию окончательно, но едва теплилась: сроки уже поджимали. Близилась масленица, а там и Великий пост.

Евдокия передала мальчика кормилице.

– Совсем бы пропали без тебя!

Акулина потупилась.

– В последний раз к вам пришла, матушка! – сказала она. – Не велят мне родители к тебе ходить, на плохого ребёнка молоко своё тратить.

– Да разве ж он плохой?! – воскликнула Евдокия. – Глянь, какой ангелочек! Улыбается тебе, признал кормилицу.

– Так-то оно так. Дак ведь и муж мой против, ругается, не пущает к тебе. Своему дитя, дочке, мол, не хватает. Я бы, конечно, с радостью. Привыкла к мальчику. Но супротив мужа идти не могу. Осерчает, прибьёт совсем, дочка сиротой останется.

– Что ли, он бьёт тебя? – испугалась Евдокия.

– Бывает. Поколачивает. Только люди говорят: бьёт – значит, любит.

– Да уж. С этим не поспоришь, произнесла знахарка с горькой усмешкой.

Попросив Акулину приглядеть за малым, Евдокия в отчаянии прибежала к родителям.

– Теперь и кормилица нам отказала, – пожаловалась она матери. – Придётся коровьим молоком кормить.

Варвара молча процедила молоко, протянула кринку, вздохнула.

– На что он тебе, Дуня? Отдай дитя отцу Аввакуму. Он позаботится о нём лучше.

– У тебя совсем другая дорога, дочь, – поддакнул отец.

Не найдя поддержки у родителей, Евдокия с тяжёлым сердцем спускалась с крыльца. Во дворе возился Иван, сортировал шкуры, напевая что-то себе под нос. Евдокия обрадовалась, она не знала, что брат уже вернулся с промысла.

– Братец дорогой!

– Здравствуй, сестрица! – Иван приобнял Евдокию.

За месяцы в тайге брат заметно осунулся. Зарос бородой.

– Ты когда вернулся?

– Да утром ещё.

– Похудел-то как… – Евдокия погладила заросшую щёку Ивана. – Горячий какой, не заболел?

– Да бог с тобой, устал только. Расскажи лучше, как тут дела, как деревенька наша поживает?

– Да так, – отмахнулась Евдокия.

– Чего нос повесила, сестрица, признавайся, чего случилось?

Евдокия рассказала брату, что было в его отсутствие, как душой прикипела к мальчонке, но без крещения Аввакум оставить его не позволит. Да и срок уже подошёл, а крёстного она не нашла.

– Так возьми меня, Дуняша! Стану крёстным ему, помогу с воспитанием!

– Братик, милый братик! – На глазах Евдокии показались слёзы.

– А чего? Сил нет смотреть, как ты страдаешь! Сердце заходится.

– Не могу тебя втягивать в это, брат. Вся деревня против. И на тебя коситься будут. – Евдокия попробовала отговорить Ивана.

– Да брось, родная! Я для тебя хоть что сделаю, ты же знаешь. Неразлучны два цыплёнка: братец Ваня и сестрёнка! – напомнил он детскую присказку. – Что мне людские пересуды сделают?

Евдокия обняла брата, обрадовалась. Договорились ехать в храм на завтра.

Утром, еще не успели пропеть петухи, в избу ворвалась Дашутка.

– Иван тяжело заболел, горячий лежит, никого не узнаёт, бредит.

Что за напасть!