Знахарка

– Посиди, Даша, с малышом, а я Ивана посмотрю, определю хворь, вернусь – травок тебе дам, обскажу, как лечить.

Иван горел, заходился кашлем. Евдокия сразу определила грудную хворь. Оно и понятно. Брат зиму провёл в тайге, похудел, вот хвороба и нашла лазейку в молодое, сильное тело. Евдокия перебрала разные травы, перепробовала все настои, какие знала. Брату легче не становилось.

Для многих в деревне это стало знаменем свыше:

– Вот тебе и знак! Захотел стать крёстным бесовскому выродку – и Бог тут же поразил Ивана!

Мать и отец тревожились за сына. Хоть прямо и не говорили, но по их напряжённым лицам Евдокия понимала, что и они видят в его болезни знак.

Уже смеркалось, когда Евдокия услышала звон колокольцев. Сердце тревожно ухнуло. Малыш мирно посапывал в зыбке, не ведая тревог, что уже сгущались над ним.

Евдокия, не набросив на плечи даже шали, выскользнула на крыльцо и углядела сани, запряжённые двойкой гнедых. В санях, как изваяние, сидел отец Аввакум. Знахарка остановилась перед дверью в избу, заслоняя собой вход.

Аввакум приблизился, возвышаясь над ней, лицо его было суровым, взгляд непреклонным.

– Пора, знахарка, – глухо произнёс он. – Должон я отвезти ребёнка в монастырь. Игумен уже ожидает. Мальчика окрестят и воспитают при монастыре.

Евдокию била мелкая дрожь то ли от холода, то ли от сильного волнения. Голос её дрогнул, когда она твёрдо сказала:

– Не отдам…

Аввакум вспыхнул гневом, брови его сурово поползли вверх:

– Да как ты смеешь слову Божиему поперёк вставать! Я же тебе срок дал! Аль не было у нас того разговора? Чего ты удумала? Али ты не понимаешь, какой гнев людской на тебя обрушится, если мальчонку здесь оставить? Все от него отказались! Иван слёг, люди говорят, Божия кара то. Неужто не ведаешь, какая опасность ему грозит? Да и тебя, знахарка, не пощадят! – он указал рукой на стену избы. – Завтра с огнём и вилами на тебя пойдут, дура! Кто тебя защитит?

С этими словами он легко оттолкнул Евдокию и вошёл в избу.

Знахарка ворвалась вслед за батюшкой, словно коршун, бросилась к зыбке, к которой уже направился Аввакум.

– Стой, батюшка, стой, прошу тебя! Неужели ты ничего сделать не можешь? Неужели не родня я тебе? Помоги, батюшка, ради жены своей помоги мне! Не могу я отдать его, родненький он мне стал, сыночек мой…

Не сдержавшись, Евдокия упала в ноги священнику, зарыдав навзрыд. Младенец в зыбке заворочался, тихонько захныкал, чувствуя её отчаяние.

Аввакум вырвал полы рясы из её рук и сказал твёрдо:

– Встань, знахарка. Не могу я супротив Господа пойти. Все мы перед Ним равны, и никакие родственные узы промыслу Божьему не указ.

Он наклонился, осторожно поднял младенца, завёрнутого в лёгкую пелёнку. Почувствовав опасность, ребёнок расплакался жалобно и надрывно.

Евдокия вскочила, встала в дверном проёме, раскинув руки:

– Не пущу! Не отдам!

Аввакум строго посмотрел ей в глаза и произнёс ледяным голосом:

– Отлучу, знахарка, и погоню из деревни, если будешь препятствовать. Подумай, чем ты жертвуешь ради этого ребёнка? Что дашь ты ему, будучи изгнанной? Евдокия, не доводи до греха. Сейчас твои помыслы нечисты, сейчас ты не о дитятке заботишься, а о собственных чувствах. Среди Божьих людей он будет в безопасности, у него будет и кров, и еда. А что с тобой? Ты же не глупая, ты понимаешь всё.

– Не могу, батюшка! Сердцем к нему прикипела. Помру без него! – рыдала Евдокия.

Голос Аввакума смягчился.

– Пойми ты, нехристю в приходе быть не полагается, а посему надобно отдать его под опеку монахам. Там и окрестят, и воспитают. Не хуже других будет человек. Ничего. Вырастет. Монахи пропасть не дадут, наставят в вере. Ты же не сможешь этого сделать, знахарка. Да и в вере, как мне видится, ты не особо сильна, – уколол Аввакум напоследок.

Евдокия смотрела на плачущего младенца в его руках и в надрывном, жалобном плаче ей чудился призыв: «Мамочка… Мамочка, не отдавай меня…» Перед глазами вспыхнул страшный образ горящей избы, крики, хаос, и слова Аглаи громом ударили в памяти: «Без знахарки такие деревни за пару лун нечисть подчистую вычищает… Не может знахарка быть счастливой…»

Аввакум оглянулся в поисках чего-нибудь тёплого, во что можно завернуть младенца поверх лёгкой пелёнки. На глаза попалось разноцветное лоскутное одеяло. Он завернул в него орущего малыша и направился к выходу.

Силы покинули Евдокию. Она осела у порога, склонив голову, задыхаясь от собственного плача. Аввакум переступил через неё, вышел в темноту, и плач младенца отдалялся вместе с ним, становясь всё тише.

Евдокия попыталась приподняться, хотела броситься вслед, догнать, попытаться отбить, но из тела будто все кости разом вырвали. Она легла на пол, свернувшись и обхватив дрожащие плечи, покачиваясь, взвыла:

– Все ласточки спят… и касатки спят… куницы спят… и лисицы спят, моему сыночку спать велят.

Плач окончательно стих, в избе повисла гробовая тишина, а в сердце Евдокии разверзлась огромная дыра размером с весь этот несправедливый мир…