Знахарка

– Правильно видишь, знахарка, – остановился он, тяжело глядя сверху вниз. – Намедни, Гришка в храм Божий влетел. Кричал: «За что ты меня караешь, Господи?! Бабу гулящую дал, а та бесово семя вынашивала, понесла выродка скоморошного!» Я сперва подумал: пьян. Вышел к нему, ан нет, трезвый, только не в себе. Кулаки в кровь разбиты, глаза безумные. Он меня увидал да заорал: «Это ты виноват, ты допустил!» Я унять его пытался, но только из обрывков его крика понял: Ульянка разродилась да призналась в страшном – не его это сын. Гришка с отцом в село примчались по душу Стёпки Фенюка, отца Ульянкиного. Вытащили его пьяного да поколотили. Совсем бы прибили, если бы мужики не подоспели, разняли.

У Евдокии заломило в затылке.

– Я спросил про младенца… Уж думал, прибил он и Ульянку, и дитя. А он бросил через плечо: «Знахарка утащила», и поплелся прочь из храма. – Аввакум отвёл взгляд.

Евдокия поморщилась, представляя, что было бы, если бы она не унесла младенца от обезумевших родителей.

– Хотел я с Фенюка спросить, наведался к нему позже, а его и след простыл. Баба его в слезах, руками разводит. Сбежал, окаянный. А я, как смог, сразу приехал. Хорошо, что ребёночка уберегла. Здоровенький?

– Тяжёлые роды были, ну, ты и сам знаешь, посылала к тебе Гришку, – тихо сказала Евдокия.

Аввакум кивнул.

– Родился в рубашечке. Оттого Ульянка взбесилась пуще прежнего. Косорылые налетели, как вороны. Кричали – бесёнка родила. А он… мальчонка… Чуть не умер при родах. Но оклемался. Крепенький.

– Спасибо, знахарка, – кивнул Аввакум, но в голосе его не было радости. – Гришка от ребёнка отказался. Сказал – не примет. Ульяна, как я понял, тоже. Да и мать Ульяны сказала, что не возьмёт ни её, ни нагулёныша. – Батюшка посмотрел в серое низкое небо, поморщился. – Думается мне, ни в селе, ни в деревне не примут его, значится, надо мальчонку в монастырь везти…

Евдокия взвилась:

– Погоди, батюшка! Не надобно в монастырь. Я приму.

Аввакум хмыкнул и покачал головой:

– Да как же примешь… А крестить ты его как собираешься?

– Дык, зачем спешка такая, батюшка? К трём годкам и окрестим, как полагается. К тому времени поутихнет уже народ, забудет.

– Нет, Евдокия. Срочно надобно крестить, дабы отвести от него пересуды. Необычный то младенец, сама знаешь. Показать надобно народу, что бояться нечего.

Знахарка понимала. Знала и правила церковные, и сердца людские, переполненные страхом, и что единственный способ уберечь дитя – провести таинство крещения, показав тем самым, что не опасен он. Но беда в том, что мальчику треба крёстный отец и без этого окрестить его не получится. Да только кто согласится брать на себя такой крест?

– Дай мне срок, батюшка. Не чужие же люди, сделай милость. Я найду крёстного. А дитя пусть окрепнет, зима на носу.

Смежив густые чёрные брови, Аввакум сделался задумчивым, повздыхал, что-то перебирая в голове.

– До поста Великого тебе сроку, знахарка. Ни днём более! Ежели к сроку не подоспеешь – отвезу младенца в сиротский двор при Черногорском монастыре.

Евдокия коротко кивнула, спасибо, мол, и на этом. Когда Аввакум скрылся на телеге за поворотом, она тяжело осела на ступеньки и уронила голову на руки.

* * *

Евдокия медленно ходила по горнице, покачивая на руках младенца. В тёплом свете очага его личико казалось ещё нежнее, а крошечные пальчики цеплялись за край её рукава. Она тихо, почти шёпотом напевала колыбельную:

Задумали бросить ребёнка безродного.

Но стал для меня роднее ты родного.

Знают домашний, лесной и овинный,

Что малый ребёнок ни в чём неповинный.

Не отдам никому сиротиночку,

Милую детку, кровиночку.

Ты родился намедни в Покров.

И навеки молю: будь здоров.

Божья матерь тебя сберегает,

Живи лучше тех, кто горя не знает.

Пусть сны тебя снятся о поле широком,

О солнце, сияющем в небе высоком.

Свободным расти, словно сокол в полёте.

Дороже тебя нет для названной тёти.

Сыном тебя называю,

На Господа нашего уповаю,

Что будешь со мной навсегда.

Твои охраняю года.

Твой сон буду оберегать.

Я твоя названная мать.

Её голос звучал ласково, малыш, смотрел на неё внимательно и ловил каждое слово. Его глазки были не по-детски серьёзными, глубокими, будто он уже многое понимал о жизни.

Евдокия замолчала. Его личико, странное и прекрасное, трогало её душу. Ребёнок смотрел на неё так мудро, так осмысленно, что она впервые за долгие годы почувствовала себя понятой и принятой, по-настоящему нужной этому крохотному существу. Необыкновенная теплота разлилась в её груди.

– Дитятко моё непростое… – шепнула она. Малыш поднял ручку, коснулся её щеки, и в этом лёгком касании было столько доверия, что грудь наполнилась тёплым счастьем. Она коснулась губами его лба.

– Сыночек… мой.

Огонь в печи потрескивал ровно. За окном подвывал ветер, и лютовала стужа. А в сердце Евдокии поселилась благостная тишина. Лишь на самом дне памяти скреблась бабкина фраза: «Знахарка не может быть счастлива». Евдокия слабо улыбнулась:

– А мы будем, правда? – обратилась к тёплому кулёчку на руках. – Будем.

Малыш задёргал ножками и заулыбался.

Наутро наведалась Дашутка.

– Здравствуй, сестрица! – сказала она. – Вот корытце тебе дед Клим передал для ребёнка, – сам из дерева выстругал.

– Вот спасибо и деду, и тебе, Дашутка. А я как раз баню истопила. Собираюсь купать малого. Кстати корытечко будет!

– Ой, как хорошо! Можно я тебе помогу?

Дашутка напросилась в помощницы, Евдокия не смогла отказать любимой сестрёнке. Да и соскучилась по ней.

Она задобрила баенника, опрыскала углы душистыми травами. Поставила корытце на полок. Налила тёплой воды, положила кусок хлеба.

– Чтоб при хлебе был, рос крепким и здоровым!

Младенец распрямился, расслабился тельцем, плескал ручками по воде и агукал. Дашутка была в восторге, она ласково протирала тряпочкой ручки, ножки, животик малыша, ополаскивала чистой водой.

– А как его зовут? – спросила она.

– Пока никак, – с грустью ответила Евдокия. – Вот повезём крестить, отец Аввакум имя даст.

– Да как же человеку без имени жить?

– Да так и живём.

– А когда крестить будете?

– Не знаю пока. Отец крёстный надобен. Но желающих нет, ответственности боятся. А сроку мне на поиски до весны.

– А Ивану ты предлагала? – воскликнула Дашутка.