Знахарка

– Свят, свят! – Очнувшись от ступора, запричитала Авдотья. – Бесово семя…

– Да он в рубашке родился! Так тоже бывает, – успокаивала Евдокия, освобождая ребёнка от тёмного, увитого красными нитями кровяных жил, околоплодного пузыря.

– А рубашка-то почто у него чёрная?! – продолжала голосить Авдотья. – Знамо дело – бесово отродье!

Евдокия извлекла ребёнка, перевязала пуповину льняной ниткой и перерезала. Мальчик был весь в крови и слизи, синюшный и… страшно тихий. Не закричал, не мяукнул даже. Молчал.

Сердце знахарки сжалось.

– Не смей, – прошептала она, опускаясь на колени с ребёнком.

Евдокия погрела руки в тёплой воде и принялась аккуратно растирать грудку и спину младенца. Сначала мягко, потом всё энергичнее, пока кожа не стала наливаться теплом и синюшное тельце не отозвалось дрожью.

– Дыши… Дыши, золотко, – бормотала она, то растирая, то переворачивая младенца с боку на бок, легонько постукивая по пяточкам и хребту. Ухом прислонилась к маленькой грудке – крохотное сердечко слабо отозвалось внутри, словно откликнулось со дна глубокого омута.

Евдокия побрызгала водой лицо новорождённого, вытерла и вновь принялась за растирания. Ноги и ручонки отозвались слабыми подёргиваниями. Грудь младенца вздрогнула, словно он пытался вдохнуть и не смог. Снова тишина.

Евдокия зашептала:

– Поди, сухотка-молчанка душная, прочь. Поди в лес, сядь на ёлку, считай себе иголки. Там тебе дело, там тебе работка. Нашего дитятку золотого не трогай, не задевай. Пока не сосчитаешь иголок на ёлке, листьев на берёзе, в лесах пни, на лугах мох, до тех пор оставь дитятко в покое. Иди себе на сухой лес, на бесплодное дерево, там будешь сушиться-вялиться. Дуб, дуб, я тебе скажу: отпусти дитятко, дай силы ему, пусть растёт, как ты, могучий, пусть кричит, как птицы в твоей листве, пусть крепким будет, как дети твои-жёлуди.

И тут раздался тихий, хриплый всхлип. Потом ещё. И наконец – отчаянный, обиженный крик.

Евдокия прижала младенца к груди. Гладила его по головке, вдыхала запах маленького тёплого тельца. Ребёнок перестал плакать и зачмокал губками, ища материнскую грудь.

– Сейчас, сейчас, золотко, заверну тебя в пелёночку и к мамкиной титьке подложу, потерпи чуток! Сейчас накормит тебя мамаша твоя, намучился, родимый…

– Нет! Не смей мне его подкладывать! Не стану кормить бесово отродье! – закричала, срывая голос, Ульяна. – Только попробуй положить – об угол стукну тварь, в дверь на мороз выброшу.

– Да что ты говоришь такое, Ульянка? Разве можно от своего дитя отказываться? – Принялась успокаивать родиху Евдокия. – Покорми его, дай младенчику грудь.

– Нет, – хрипела Ульяна, – сказала же, не позволю ему до себя дотронуться! Руки на себя наложу, а кормить тварь не стану!

– Да как же это? – Евдокия перевела взгляд на Авдотью. – Неужто не люди вы? Дитя беззащитное бросить хотите?

Авдотья стояла у стенки, прижавшись к ней спиной, испуганно лупала глазами и заламывала руки.

– Что за шум, а драки нет? – в приоткрытой двери торчала голова Тимофея Косорылого, за ним показалось испуганное лицо Гришки.

– Ой, что деется, что деется! – завопила Авдотья. – Наша-то сношенька кого родила, поглядите! Не мышонок, не лягушка, чурка безглазая, безногая, безрукая. Только и знает, рот раззявливает, жрать просит!

– Зачем напраслину говоришь, тётка Авдотья? – рассердилась Евдокия. – Посмотри, какой славный у вас младенчик народился! Ручки, ножки, пальчики – всё на месте, и глазёнки, как небо весеннее, и реснички пушистые. Такие бы девке, а парню вроде и без надобности… Красавчиком вырастет, от девок отбоя не будет!

– Ты чего, Ульянка, дуришь, корми давай сыночка моего! – прикрикнул Гришка.

– Сказала, не буду кормить, и всё тут! Руки на себя наложу, а кормить не стану! – хрипела Ульяна.

– Да и не сынок он тебе вовсе, – выдала тайну Авдотья и скорбно поджала губки.

– Как не сынок? А кто тогда? – Гришка присел, как от удара, обернулся с вопросом к жене, захныкал жалобно: – Скажи им, Ульянка, сынок ведь народился, счастье-то какое! Сын, первенец!

Гришку несло. Он не мог остановиться, уговаривал мать не болтать напраслину, а жену – одуматься, покормить наследника.

– Да какой он тебе наследник! Твоя Улька ещё зимой со скоморохами спуталась. Сама не знает, от кого из них понесла! А ты, простофиля, да отец твой, старый дурак, сватать девку порченую надумали, не отговорить было никак! Теперь позору полная изба, не расхлебаемся!

– А-а-а! – закричал Гришка, сразу поверивший матери. – Помню, как они смотрели на тебя, лицедеи поганые! Оприходовали, значит!

– Ребёнок-то в чём виноват? – пыталась вставить словечко Евдокия. – Покормить младенчика надо, не то помрёт, не бери грех на душу, Ульяна!

– Да и пусть сдохнет, бесячье семя! Не стану кормить!

– Не нужон нам выродок бесовский!

– Вымесок скомороший!

Мать, отец и сынок Гришка чертыхалась громко и дружно, махали руками, не допуская знахарку с дитём до Ульянкиных грудей.

– Да и ладно! Себе возьму младенчика, выкормлю как-нибудь, воспитаю, – сказала Евдокия в сердцах. – А вам… Бог вам судья, Косорылые! Не люди вы…

Евдокия завернула ребёнка в свою свиту и понесла домой.

* * *

Осенний ветер кружил жёлтые листья вперемешку со снежными хлопьями и разносил по деревне слухи о неправильном ребёнке, которого нагуляла Ульянка от скоморохов.

Евдокия баюкала младенца, когда в дверь вошёл Аввакум. Лицо его было болезненно белым, под глазами – глубокие тени. Он молча подошёл ближе. Евдокия насторожилась, сердце ёкнуло. Аввакум склонился, приподнял край пелёнки, взглянул на спящего малыша. Мальчик дышал ровно, тихонько посапывал. Батюшка выдохнул с облегчением и, не говоря ни слова, кивком указал Евдокии на дверь – мол, выйди, поговорить нужно.

Она осторожно уложила младенца, провела рукой по тёплому лобику, чуть качнула зыбку и, задвинув занавеску, вышла из избы.

Аввакум нервно прохаживался по двору, заведя руки за спину.

– Здрав будь, отче. – Евдокия натянула свиту до подбородка, поёжилась от промозглого ветра. – Вижу, не просто так заглянул, не проведать. Знаешь уже…