Знахарка

– Чему помогло? Стрясти младенчику все мозги помогло? Оно и видно, – беззлобно пробормотала она.

Авдотья ойкнула и отвела взгляд. Евдокия выпрямилась и строго велела:

– Беги. Засылай Гришку в Вышень. Пусть скачет к отцу Аввакуму. Скажет, чтоб немедля начал молебен и открыл царские врата. Пусть молится за мать и дитя.

Авдотья побледнела, кивнула и кинулась прочь.

Евдокия осталась в бане, присела рядом с Ульяной, сжала её холодную, обессилевшую руку.

– Держись, голубушка. Только не отпускай жизнь, слышишь?

Улька смотрела на знахарку измученным взглядом и шептала:

– Вытащи его из меня, матушка, прошу, вытащи его…

– Не могу, голубушка. Если силком тянуть буду, ребёночку наврежу.

– Так и навреди… Я его всё равно потом сама в печку суну или в реке утоплю.

Евдокия отпрянула, застыла от ужаса. В такие слова не хотелось верить. Бредит родиха от боли, от бессилия, страха.

– Матушка, прошу… Не хочу я на свет Божий бесово отродье принести. Избавь меня от мучений, матушка…

– Что ты такое говоришь, Ульяна? Гришка чем провинился перед тобой? Любит он тебя, дуру, а ты его дитя жизни лишить хочешь!

По щекам роженицы покатились слёзы:

– Не его это ребёнок…

В баню вошла Авдотья. Евдокия спросила старуху:

– Отправила?

– Да, Евдокиюшка, умчался в путь.

– Сходи в дом, принеси ещё чистых тряпок.

Авдотья послушно кивнула и затворила за собой дверь.

Ульяна сжала руку знахарки, взмолилась беспомощно:

– Не его это ребёнок, матушка, и не знает он о том, и никто не знает, окромя батьки моего.

По спине Евдокии пробежали гадкие мурашки, словно градин за шиворот насыпали.

– Неужто… это он тебя… батька твой?

– Нет, матушка…

К горлу знахарки подкатывал ком, она понимала, случилось с девкой что-то ужасное, несправедливое, за что она и расплачивается теперь, но что именно – понять никак не могла.

– Помнишь, зимой, во время зимних гуляний, в село наше скоморохи наехали? Которые меня в круг вытолкали, как овцу свадебную?

Знахарка кивнула.

– Так вроде наши-то парни отбили тебя, я же сама тебя до дому довела…

– Отбили, да не совсем. Долго скоморохи-то в селе стояли. Бедокурили, пили, людей смущали. Вот и батьку моего сманили эти слуги дьяволовы. Проигрался он перед ними шибко. И скотинку проиграл, и деньгу – всё отдал. А потом задумал отыграться, да только ставить уже было нечего.

Евдокия перестала дышать. Понимала, к чему клонит Ульяна.

– Тогда запросили бесовы дети сестричку мою средненькую, Софушку. Отец воспротивился, мол, малая она ещё – оно и верно, даже кровя у неё не пошла. Вот меня заместо неё и поставил. Поставил – да и проиграл.

Ульяна замолчала, поджав губы. Из воспалённых глаз потекли горькие слёзы. Евдокия, готовая и сама разреветься, подавила стон.

– Он думал, они меня с собой увезут. Опосля, чтобы скрыть своё злодеяние, скажет, мол, сама девка сбежала с лицедеями. Ан нет, они меня взяли, на несколько вёрст от села увезли, дело своё поганое творили всей толпой. Сначала чернявый в красной рубахе навалился, потом другие – по очереди. Последний самый страшный был – карлик. Мял меня своими толстыми пальцами, прыгал сверху, коротконогий, будто всё ещё на лошади соломенной скакал. Сотворив мерзость, хохотали погано злодеи, мол и эта овца не та… А потом бросили в поле, уехали восвояси. И в село больше не вернулись. Я хотела себя жизни лишить, да куда уж там. Не смогла. Выжила. Вернулась домой. В бане помылась. Смолчала о том, что они сделали, сказала – мол, без надобности я скоморохам, не та овца, молвили да домой отправили. Батька велел молчать о том, что было, а матушка даже и не заметила, что накануне я дома не ночевала…

Наконец в голове знахарки всё сложилось в единую отвратительную картину.

– Когда поняла, что во мне исчадие зреет, пришла к отцу. Он снова велел молчать, грозился прибить, если хоть кому-то скажу. Я в церковь в тот день пошла, просила у Господа прощения, просила избавить меня от этого… А на следующий день на село потоп пришёл, смыл и ту церковь, и избу нашу. Тогда я поняла, что прогневала я Господа крепко и нет мне прощения.

Евдокия упавшим голосом сказала:

– Нет в том твоей вины. Весь грех на отце твоём.

– Не смогу я с этим жить, матушка, никогда не смогу ребёнка этого полюбить по-настоящему. Всегда он будет мне напоминать, откуда появился. – Ульяна подалась к Евдокии. – Я даже не знаю, кто из них его отец. Чернявый, а может, коротышка-карлик с коровьими глазами? Бесово то дитя, понимаешь? Нечистый он, во грехе зачатый, не будет ни мне покоя, ни деревне. Злом обернётся, пойдёт по миру сеять ужас, безбожие и грех.

Знахарка отстранилась от Ульяны, в глазах которой заплескалось безумие. Евдокия понимала: даже если она сумеет разродиться, дитя в безопасности с такой матерью не будет.

– А как же отец твой Гришку на тебе женил?

– Гришка Косорылый за мной ещё позапрошлой зимой бегать начал, как венок мой словил, окаянный. Я его и так, и этак от себя. Он пристал, как банный лист. В селе уже и слухи ходить начали, что женишок он мой. Вот так удачно подвернулся. После потопа отец сказал, что замуж пойду за Гришку. Что Тимофей, Гришкин папаша, должон ему крепко. Но самого Гришку придётся заставить поверить, что пузата я от него. Пришлось мне с ним возлечь уже беременной, дабы всё это выглядело правдоподобно, и комар носа не подточил.

Дверь распахнулась, и в баню ворвалась Авдотья с перекошенным от гнева лицом:

– Ах ты тварюга окаянная, решила провести моего мальчика! Потаскуха! Подстилка скоморошная! – заорала она и метнулась к скорчившейся от страха Ульянке с поднятыми кулаками.

Евдокия встала у неё на пути:

– Остановись, сумасшедшая баба! Где это видано – на роженицу с боем идти?! Прокляну!

Слова знахарки подействовали на Авдотью отрезвляюще. То ли проклятия испугалась, то ли и впрямь осознала, что творит. Застыла на месте, тяжело дыша, опустила руки.

За спиной Евдокии раздался душераздирающий вой. Она резко обернулась и подхватила падающую на колени Ульяну. Авдотья тоже метнулась к невестке. Вдвоём они перекинули родиху на кушак, подвешенный к балке. В тот миг из матери выскользнуло что-то тёмное, проскочило между ног и плюхнулось в руки, которые едва успела подставить знахарка.

Евдокия выпрямилась, поднесла новорождённого к свету. В бане стало тихо. Лишь капли воды с мокрых тряпок да затравленный хрип Ульянки нарушали тишину.