Знахарка

Бесово семя

Зима в тот год выдалась лживая. Хранительница полей начала сыпать белые хлопья, едва наступил хмурень, посулила укрыть толстыми одеялами нивы и луга, сберечь озимые и покосы. Посулила, а потом передумала, пожадничала: спрятала свои перины в тайных закромах. Первый снег растаял, а второго всё не было.

Горюново притихло, ожидая по весне страшные напасти. Где это видано: позимник и листогной пролетели друг за другом без единой снежинки. Пришёл студень и, осердившись, принялся лютовать всухомятку. Голую землю лизали голодные ветры да грызли свирепые морозы.

Евдокия бродила по сухой мёрзлой земле, тревожно смотрела в прозрачное небо. Пытаясь переломить положение, одаривала подарками духов, читала заклинания.

– Бреду по полю чистому, как корова заблудящая, как ворона залетящая, как дитя неразумное. Отдаюсь во власть твою, Небесный свод, обнимающий землю, сушу и воду. На тебя уповаю. Не для себя прошу – для людишек деревеньки малой. Не злата, не серебра алкаю, ни каменьев яхонтовых, ни смарагдов. Дай нам снега белого вдоволь, большой снежной периной укрой поля и луга наши. Чтобы сберёг Колос посевы озимые, а Луговик – травы сочные. Чтобы люди и скотина живы были и сыты…

Старания знахарки даром не прошли. Когда солнце нарядилось в праздничный сарафан и повернуло оглобли к лету, зима наконец спохватилась, одумалась. Она вытряхнула из рукавов иней и принялась взбивать перины. Навёрстывая упущенное, денно и нощно заваливала запоздалым снегом поля и луга. Шагала в медвежьей шкуре, стучала по крышам, будила по ночам топить печи. Показывала, что покамест она тут хозяйка.

Обрадовались снегу все от мала до велика. Старики и взрослые облегчённо вздыхали: обошлось, мол, крестились, благодарили бога, полевых духов и свою прилежную знахарку. Детвора играла в снежки и каталась на санках. Молодёжь устраивала игры с песнями и плясками, доставала шубы и зипуны и, вывернув их наизнанку, совершала гадания, посиделки, обходы домов. Горюново охватило всеобщее святочное веселье.

Евдокия вынула из печи пироги и принялась смазывать румяную корочку маслом, когда на крыльце затопали, отряхивая с валенок снег. В избу ввалилась гурьба ряженых, наполняя её весёлым гомоном молодых голосов и разбрасывая горсти зерна.

– Посыпаем вас зерном, чтобы хлебом полон дом!

– Коляд, коляд, колядушек, хорош с медком оладушек, а без мёда не таков, дайте, тётя, пирогов! – пробасил крепкий парень в тулупе мехом наружу, в котором даже под медвежьей маской Евдокия узнала Ивана.

Засмеялась, обрадовалась брату.

Значит, и Дашутка где-то рядом. Всегда за братом хвостиком ходит: неразлучны два цыплёнка… Которая из двух девчонок? Не видно под масками. Ох, озорницы!

– Тётенька, добренька, пирожка дай сдобненька, не режь, не ломай, поскорее подавай! – подхватил звонкий девичий голос.

А эту пока не признала, бойкая девка! Но не Дашутка. Сестра – она вон рядом стоит в нарядном цветастом платке, лицо птичьей маской заслонила.

– Кто не даст пышки, пусть пляшет до одышки! – парень в маске козла, не дав одуматься, схватил Евдокию за руки, закружил, затопал ножищами под смех ряженых гостей.

Из-под шапки затейника выбилась прядь рыжих волос. Прошка, – узнала знахарка соседского парня.

– Проходите, гости, попроведайте! Пирогов моих отведайте! – весело откликнулась Евдокия и, освобождаясь от цепких Прошкиных рук, добавила: – Помогайте, девчонки, на стол метать, дорогих гостей встречать!

Девчонки сдвинули маски на лоб, обнажили румяные личики. Евдокия залюбовалась сестрёнкой и её подружкой.

– Вот пироги на стол ставьте, кутью, мёд кушайте, – приговаривала Евдокия, наливая в глиняные кружки узвар.

Дашутка подошла ближе, прижалась.

– Хорошо у тебя, тепло, пирогами пахнет. Соскучилась я.

– Заходи почаще. – Знахарка обняла сестру.

– Ой, чуть не забыла! Мама тебе козули прислала. – Дашутка подняла увесистую холщовую торбочку.

– Ну, так высыпай на блюдо, ставь на стол. Ох, какие постряпушки нарядные! Спасибо матушке передай. Кушайте, дорогие мои! Много домов-то обошли?

– В Горюново – все, твой дом на краю стоит, дальше – нет никого. А завтра в Вышень поедем! – ответил Иван.

Евдокия смотрела на молодёжь, и сердце её радовалось: молодые, красивые, весёлые, брат Иван, рядом Прохор Дегтярёв. «Не помнит, поди, как напустила на него заику, да сама же и вылечила. Дашутка большая уже, а подружку, чьих она будет, не припомню…»

– В Вышень? – переспросила Евдокия. – А чего там?

– Да вот Ульянку домой отвезём, она вышенская, у тётки Анфисы в Горюново гостит. Отец ей велел завтра дома быть.

– А ещё в Вышени скоморохи стоят, страсть как поглядеть охота! – Ульяна пыхнула синими глазами.

Сердце Евдокии дрогнуло. Много нехорошего слышала она о скоморохах. Люди без роду и без племени. Грешники, заигрывают с нечистой силой. Недаром их хоронили за оградой кладбища, словно татей лесных, самоубийц или утопленников.

Спросила только:

– На чём ехать собрались? Снег дороги завалил.

– Да Гришка Косорылый отвезёт. Отец ему коня разрешил взять. Сядем в сани да поедем!

– Ну, ну, – только и нашлась, что сказать знахарка.

Вся деревня знала, что Гришка Косорылый – парень не злой и не дурной, но был немного странноватым. Нет, не юродивый, конечно, но с причудами, и фантазёр знатный. Рассказывал он как-то, что коза бабки Меланьи – это русалка, и якобы видел он, как она из сарая в обличии козы выходит ночью, идет к речке и в девку красивую оборачивается. Весёлый парень, с таким не соскучишься.

Не захотела портить праздник гостям знахарка, ничего не сказала про лицедеев в чужом селе, про недостойное их ремесло. Да и что она могла сказать? Не часто в деревню скоморохи приходят. Разве можно такое зрелище пропустить? Никак не можно. Вон как глаза горят у парней и девок. Разве могла она их не пустить на представление? Разве они её послушают? Родителей не всегда слушают. А она кто для них? Тётка чужая, знахарка, себе не принадлежащая.

Понадеялась на авось Евдокия. Постаралась своё нехорошее предчувствие поглубже в нутро засунуть, утопить, успокоить душу: да ведь и с Иваном молодняк поедет. Брат плохого не допустит, присмотрит за девчонками и парнями недорослыми.

Ребята засобирались, подобрали шапки, потопали к выходу. Евдокия наложила им в торбу пирогов да ватрушек с козулями.

На крыльце, прощаясь, шепнула сестре: