Знахарка

– Гадать с девчонками пойдёте – ведь всё равно пойдёте, – поаккуратнее будьте. Не прогневайте овинника-то. Напакостить может старый охальник.

Девчонки прыснули, покраснели. Парни шутили, смеялись.

Неожиданно для себя Евдокия сказала:

– За мной завтра заедьте. С вами в Вышень поеду.

Иван обрадовался:

– Вот и правильно, неча дома сиднем сидеть!

– Вот хорошо-то! – подхватила Дашутка. – На скоморохов вместе поглядим!

Поутру заржал под окном конь. Евдокия вышла на крыльцо.

– Дай Бог тому, кто в этом дому! – крикнул от саней Гришка Косорылый и весело добавил: – Здравствуйте, тётушка Евдокия!

«Вот уже и тёткой зовут… – с горечью подумала знахарка. – Для таких взрослых парней – тётка. А чего, теперь их время пришло: парни о девушках думают, а те – о женихах. Всегда так было…»

В санях уже сидела давешняя компания: брат Иван, Прошка Дегтярёв и Дашутка с Ульянкой. Молодые. Красивые. Весёлые.

Накатанная санями дорога до Вышени шла через лес. Слева и справа – деревья по колено в белом пухлом снегу. Богатые шапки на верхушках сосен временами срывал ветер, и они звучно, с пыханьем, падали вниз, взбивая сугробы. Местами дорогу переметало, ноги коня вязли в снегу, и тогда парни, Иван, Прохор и даже возница Гришка соскакивали с саней и бежали рядом, помогая Серко преодолеть заносы. Сани качались из стороны в сторону, норовя почерпнуть снега через верх. Девчонки визжали.

Евдокия пыталась ответить себе на вопрос: зачем она поддалась на уговоры, зачем поехала с ними. Какое такое беспокойство гнало её в соседнее село?

Вот и Вышень. Приземистые тёмные избы завалены выше окон. Клети, амбары, заборы едва проглядывали под толстым слоем снега. Улица змеилась вдоль берега и приползла к деревянной церкви. От простой избы с двускатной крышей её отличала лишь луковка купола с кривовато торчащим крестом.

На вытоптанном пятачке пёстрая толпа людей образовывала круг, в центре которого шло представление.

Четверо одетых кто во что горазд лицедеев носили по кругу соломенное чучело лошади, верхом на нём сидел пятый – карлик с длинной седой бородой. Он взмахивал коротенькими руками с толстыми пальцами и выкрикивал бессмысленные, невозможные прибаутки. Народ встречал небывальщины хохотом и одобрительными криками. Носильщики – скоморохи с раскрашенными лицами повторяли хором похабные куплеты, кривлялись и показывали непристойные жесты. По кругу обходил зрителей мальчик с мешком – собирал подарки.

А втапоры старик на полатях лежал,

Силу считал, в штаны наклал,

А старая баба, умом молода,

Села дристать, сама песни поёт,

Слепые бегают, на бабу глядят,

Безносые бегут – понюхивают,

Безъязыкого на пытку ведут,

А повешены – слушают,

А резаный в лес убежал.

Один из четвёрки носильщиков бросил свою ношу. Хватаясь за грудь, из которой вдруг стал торчать нож, изобразил того самого резаного и выбежал из круга, смешался с толпой. Карлик спрыгнул с соломенной лошади и заорал гнусавым голосом, дико вращая большими коровьими глазами:

На ту драку, великий бой,

Выбегали три могучих богатыря.

У первого могучего богатыря

блинами голова проломана,

у другого могучего богатыря

Соломой ноги изломаны,

У третьего могучего богатыря

Кишкою брюхо пропороно.

Артисты затеяли драку, начали валяться в снегу и мутузить друг друга кулаками, изображая страшную битву.

Евдокии не нравилось зрелище. Она не любила драки, не понимала, как можно избивать людей даже в шутку. Она оглянулась, вгляделась в лица. Мужики и бабы, парни и девки с красными, искажёнными азартом лицами одобрительно кричали:

– Так его!

– Ату!

– Поддай!

– Знай наших!

Видимо, у каждого из зрителей были среди лицедеев свои кумиры. В конце битвы, расквасив товарищам морды и раскидав их по снегу, «в живых» остался один «богатырь»: чернявый молодой мужик в красной рубахе и полосатых штанах. Он ходил по кругу, потрясая огромными запачканными красным кулаками и картинно демонстрировал свою силу.

Карлик прокричал:

– Победил врагов наш молодец! Настоящий жеребец!

Хочет наш герой жениться. Не нужна ему жар-птица.

Для такого молодца подойдёт одна овца.

Поверженные «богатыри» повскакивали с земли и, изображая теперь сватов, начали обходить круг, выискивая в толпе селян подходящую невесту. Лицедей, который давеча с ножом в сердце затерялся за спинами, вытолкнул в круг чью-то козу.

– Не та овца, совсем не та, – сказали хором сваты.

Коза жалобно заблеяла, а зрители взорвались хохотом. Они обхохатывались, подталкивая друг друга в бока и одобрительно кивая головами. Кто-то даже повалился в снег, держась руками за живот и дрыгая ногами.

В другой раз в центре круга оказалась согнутая в три погибели старуха. Вот ведь не сидится старой на печи! Старуха, подслеповато озираясь, сделала два коротких шага, потом подняла клюку и неожиданно хрястнула по спине одного из «сватов». Почёсываясь, он прохрипел:

– Не та овца, и эта не та! – его голос потонул в диком хохоте.

– Я те дам, овца! – ругалась старуха, потрясая клюшкой. – Лихоимцы, богоотступники, бесово семя!

«Сваты» затолкали старуху обратно в толпу, а сами продолжали обходить круг, пристально вглядываясь в лица собравшихся на потеху вышенских жителей.

Вдруг из толпы выпихнули девушку. Она испуганно вскрикнула, закрыла лицо руками, попыталась нырнуть за спины парней, но «сваты» крепко держали её за край полушубка.

– А вот эта овца – та, что нам и надо!

С этими словами они подтолкнули девку к чернявому. Он схватил её за плечи, попытался отнять руки от лица.

– Ульяна! – ахнула Евдокия и начала пробираться сквозь толпу, намереваясь вырвать девчонку из бесстыдных рук скомороха, увести от пристального внимания всего села.

Но знахарка стояла слишком далеко от Ульки. А увлечённые зрелищем зеваки плотно ее облепили, не давали пройти. Зато выскочили в круг парни: Иван да Гришка. Растолкали «сватов» и выхватили Ульянку из рук молодца-жеребца. Когда Евдокия оказалась рядом, её сестрица Дашутка уже успокаивала подругу, утирала ей слёзы платочком.

Евдокия обернулась.

Чернявый скоморох качал кудрявой головой и усмехался накрашенным до ушей ртом. Евдокии стало не по себе от пронзительного взгляда чёрных, как уголья, глаз и блеска зубов меж напомаженных губ.