Знахарка

Бабка Аглая встретила улыбкой. Но разве можно сравнить улыбку старухи – с маминой? Вокруг маленьких бесцветных глаз побежали морщины, избороздили щёки, кожа лица стала походить на корявую кору одинокой сосны рядом с домом мельника. В растянувшейся прорехе рта мелькнули коричневые пеньки зубов. Жёсткой рукой с корявыми пальцами Аглая взяла за плечо и подтолкнула Дуняшу к крыльцу. Старые ступени заскрипели, усиливая тревогу.

Дуняша оглянулась на отца. Ефим переступал с ноги на ногу, в глазах что-то блестело. Может, передумает? Не передумал. Отец отвернулся, утирая рукавом слёзы, и быстро зашагал прочь.

Войдя в избу, девочка разыскала взглядом красный угол, перекрестилась, как учила мать.

Дуняша и раньше была в доме знахарки. Но теперь разглядывала его совсем другим взглядом – взглядом человека, которому придётся здесь жить. Дуняше здесь не нравилось всё: наполненный чужими звуками полумрак, чужие запахи, чужие вещи.

– Вот твоё место, здесь будешь спать. – Аглая показала на лавку у окна. – Узелок можешь положить в сундук. Специально для тебя освободила.

Большой старый сундук распахнул пасть и охотно заглотил маленький узелок. Вещей родители дали с собой немного, узелок смотрелся на дне сундука такой же сиротинкой, какой чувствовала себя Дуняша в чужом доме.

– Ничего, привыкнешь. И сокровищ накопишь собственных, – прочитала мысли бабка Аглая. – Жить тебе здесь долго, обрастёшь вещами, как огород мокрецом.

Знахарка укрылась пёстрым лоскутным одеялом и, отвернувшись к стене, захрапела.

Дуняше досталось простое серое одеялко. Она долго не могла уснуть. Жгла обида на родителей. Как они могли отдать родную дочку чужой старухе? Почему? В чём она провинилась перед ними?

Утром Аглая разбудила чуть свет.

– Вставай, деточка! Петухи уже три раза пропели.

– И что с того? – спросонья Дуняша не поняла, при чём здесь петухи.

– А то, что ложиться и вставать надо с курями.

– Зачем? – продолжала перечить сонная Дуняша.

– Будешь иметь золотое зерно дня, – непонятно сказала Аглая и, повернувшись к двери, добавила: – Догоняй!

Древняя старуха и семилетняя девочка бродили босиком по мокрой от росы траве. Дуняша сперва ставила ступни в мокрую холодную траву неохотно, опасалась: вдруг кто укусит, змея или паук какой. Аглая успокаивала:

– Не бойся, все твари божии знают, когда к ним с добром.

Она собирала в холщовую сумку листья земляники, пастушью сумку, крапиву, тимьян, объясняя пользу каждой травки.

Взошло солнце. Каждая капля росы на зелёном лугу заиграла драгоценными искрами. Постепенно думы о том, какая она несчастная, покидали голову Дуняши, тело наполнялось бодростью, а душа спокойствием. Она смотрела на зелёную траву, вглядывалась в цветки, доверчиво открывающие солнцу разноцветные венчики. Лазоревые – будто мамины глаза, жёлтые – как само солнышко, а эти, похожие на солдатиков, напоминали братца Ванюшу.

После обеда Аглая прилегла отдохнуть, а Дуняша, разложив под навесом собранные травы, отправилась за водой. Бабушка велела спуститься к ручью, который протекал в овраге за домом. На берегу блестели на солнце разноцветные камушки. Дуняша зачерпнула полведра воды – больше не унести – и, набрав в подол камней, вернулась домой.

Она сидела на крылечке и любовалась своими первыми приобретёнными на новом месте сокровищами.

– Дунька – приживалка, нищая хабалка! – раздались звонкие голоса.

За забором кривлялись и строили рожи два пацана. Дуняша, не раздумывая, рванула за калитку и помчалась за хулиганами. Догнать смогла только младшего – рыжего разбойника лет пяти. Ухватила за рубаху, повернула к себе. Взялась обеими руками за оттопыренные уши и, глядя прямо в глаза, сказала:

– А вот тебя скоро кикимора утащит. Ох и любит она таких мелких рыжих дурачков!

Морковные веснушки на мордашке хулигана враз поблёкли, испуганно захлопали ресницы, рожица жалобно скривилась.

– П-пусти…

– Смотри у меня. Ещё раз услышу, как дразнишься – уши оборву и сама кикиморе отнесу!

С этим напутствием Дуняша хулигана отпустила и долго смотрела, как он улепётывал, сверкая босыми пятками. «Совсем как наш Ванятка», – подумала она.

Внезапно Дуняша решила к бабке не возвращаться. А что? Она здесь чужая. Даже мальчишки на этом конце деревни не признавали её своей, дразнили приживалкой.

Сказано-сделано. Дуняша явилась домой, встала пред светлы очи матери.

– Мамочка, не отдавай меня бабушке Аглае! Я хочу жить дома! Всё-всё буду делать, и с Дашуткой водиться, и пелёнки её стирать…

Ванятка встал рядом с сестрой и тоже заканючил:

– Пусть Дуня дома живёт! Скучно без неё.

Сердце Варвары скрутила жалость. Но она помнила наказ мужа и его обещание знахарке в день их свадьбы.

– Нельзя, Дуня. Теперь твой дом там, у Аглаи, – твёрдо сказала она. – Не ходи сюда больше. Не рви мне сердце.

Дуняша смотрела на мать, в её ставшие ледяными лазоревые глаза и наконец поверила, что родители отказались от неё насовсем.

– Попей водички и ступай, – холодно сказала мать.

Дуняша медленно повернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь от родного дома.

Через три дня в дверь постучали. В комнату зашла соседка, тётка Матрёна. Она держала за руку давешнего рыжего разбойника.

– Вот, полюбуйся, Аглая, что твоя девка натворила. Чему ты её только учишь?

– Что такое?

– Вот, напугала Прошку моего до смерти. Кикиморы теперь боится, спать не может, постелю мочит и заикается.

Аглая с укором посмотрела на Дуняшу и сказала:

– Ты, Матрёна, оставь сынка у меня до завтрева, а сама домой иди.

– Дык, как я… – запротивилась тётка.

– Иди, иди, вылечим твоего Прошку, не сомневайся. Хорошо, что сразу спохватилась.

Матрёна ушла, а бабка положила мальчика на Дуняшину лавку вниз лицом, сбрызнула спину каким-то отваром.

– А ты, девка, смотри и думай, как поправить то, что ты мальцу наморочила, – сказала Аглая и начала водить по спине заскорузлыми руками, приговаривая что-то неразборчивое себе под нос.

Дуняша моргала, не зная, с чего начать. Приложила ладошку к рыжей голове. Нужные слова пришли сами:

– С мышами во ржи подружились ежи. Кикимора отстанет, Прошка ссаться перестанет. Кикимора уйдёт, Прошка песни запоёт. Заика отстанет, Прошка здоровым станет…

Так и лечили вдвоём: старая знахарка водила руками по спине и шее болезного, а её юная ученица приговаривала присказки, сочинять которые была большая мастерица.