Знахарка

Лес стоял молчаливый. Давил тишиной, напряжённо ждал. Не слышно ни пения птиц, ни шороха ветра в кронах.

Ефим уложил на пень подношения, вполголоса заговорил:

– Шугарь, хозяин древний, мудрый. К тебе на поклон пришёл. Я тебе хлеба, ты мне – дорогу верную. Я тебе пироги, ты меня – не кружи по лесу. Я тебе брагу, ты мне – покажи, где возлюбленная моя.

Аглая наказала: после слов уходить, не оборачиваясь. Даже не думать оглянуться, посмотреть.

Так Ефим и сделал.

Вот только как понять, принял ли Шугарь подношение и поможет ли ему, – тут ответа никто дать не мог. Но идти вглубь леса, в неведомое, туда, где нечисть замешана, без прошения – дело гиблое.

Под густыми кронами деревьев царил мрак. Рядом с молодой порослью стояли деревья, приготовленные к смерти. Они раскачивали седыми прядями мха-бородача и тёрлись друг об друга шершавыми стволами, издавая жалобные стоны, от которых щемило сердце. Под их корнями валялись уже мёртвые деревья, покрытые мхом. Приходилось перелезать через трухлявые преграды и обходить стороной раскидистые коряги.

Однако больших препятствий лес не чинил и кругами не важивал. Вскоре Ефим вышел к речке, туда, где всё началось. Солнце стояло в зените, вода мерцала, как расплавленное золото. Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям, пытаясь понять, куда могла увести нечисть Варвару.

Но как это понять?

Мать говорила: настоящая любовь сильнее любого зла, любого заговора-приворота. Никакая беда не страшна, если любишь искренне, всем сердцем.

Ефим засомневался.

Почему тогда он не знает, где искать Варвару? Почему сердце молчит?

Зашевелился в сумке за плечами банный веник, напомнил о себе. Ефим взял его в руки и бережно опустил в воду.

– Забери эту куклу в дар, Глубарь, у неё родных и близких нет. По ней никто плакать не будет, а таких, как мы, не бери. Верни мне мою Вареньку, Хозяин,

– проговорил он, сам не зная, откуда слова такие взялись. Не иначе, баенник подсказал.

Резко подул ветер. Река вдруг вздыбилась валуном величиной с дом. Потоки воды медленно схлынули и обнажили громадную рыбью голову. Она глядела прямо на Ефима четырьмя блестящими глазами, каждый был размером с таз. Ефим попятился. Чудище раззявило страшную пасть, утыканную двумя рядами острых зубьев, и одним махом заглотило куклу из банного веника. Ефим стоял, боясь пошелохнуться.

Глубарь начал медленно разворачиваться, на берег нахлынули волны. Ефима окатило фонтаном брызг. В одночасье намокли порты и рубаха, волосы прилипли ко лбу. Но вот в воздух взметнулся гигантский щучий хвост, махнул, будто прощаясь, и всё стихло.

Очарованный Ефим стоял ещё какое-то время, наблюдая, как ходят по воде неспокойные круги. Но вот вода снова стала гладкой.

Тут же на блестящей поверхности возник сам собой образ: мокрая, простоволосая Варенька тянет к нему руки, губы дрожат в беззвучном плаче… Зовёт. Просит забрать её. А сама вязнет в болоте будто.

Болота…

В его ночном кошмаре она была на болотах! Вот оно!

Ефим резко выдохнул, ополоснул лицо в реке и направился в чащу.

Долго блуждать не пришлось. Под ногами стало мягко чавкать, воздух наполнился тяжёлым запахом гнили, сгустился, стал осязаемым, липким.

Деревья здесь стояли кривые, будто скрюченные подагрой да утином старики. Никого слышно не было. Глухо, словно в мире ничего живого не осталось.

Ефим пошёл по вешкам мимоходных охотников, чтобы не угодить в топь.

Солнечные лучи и днём сюда едва пробивались, а сейчас, когда свет уже прятался за горизонтом, вовсе тонули в плотной завесе кривых деревьев. Тягучая тьма сгущалась, будто сама земля её выдыхала.

Ефим замер. Почудилось… Будто что-то плеснуло в стороне. Вода? Или кто там?

– Варя, это я, – позвал он негромко.

Осторожно пошёл вперёд, внимательно ступая по узкой размокшей тропке. Коряги цепляли одежду, словно пытались удержать, не пустить дальше. Норовили спихнуть с узкого пути. Вешки встречались реже, и Ефиму оставалось только вглядываться в тропу до рези в глазах.

И вдруг…

Где-то из-за деревьев послышался всхлип. Тоненький, жалобный, знакомый.

– Варя! – Ефим рванулся на звук.

Нога соскользнула, но он удержался, вцепившись в корягу.

– Я здесь, – послышался родной голос любимой.

– Варюшка, я пришёл. Я здесь, родная!

Ефим выбрался на небольшой пятачок земли. Впереди, в затянутой тиной и ряской воде, на бугре, который будто само болото отрыгнуло, стояла Варвара.

Такая же, как во сне: в мокрой ночной рубахе, липнущей к тоненькому телу. Волосы распущены, личико покраснело от слёз, губы дрожат в жалобном плаче. Она тянула к нему хрупкие нежные руки, умоляла:

– Миленький, ты пришёл… Я уж и не надеялась.

– Что же ты говоришь, как бы я тебя бросил, глупая.

Ефим шагнул вперёд – и нога ухнула в глубину. Он едва успел откинуться назад, спасаясь от жадной трясины.

– Забери меня, пожалуйста. Мне страшно. Мне холодно, – причитала Варвара.

– Сейчас, родная, сейчас…

Ефим лихорадочно соображал, как вытащить её. Казалось, рукой подать, но это болото – утянет, как пить дать.

– Давай я тебе корягу кину, ты за неё держись, а я тебя вытяну.

– Нет! – всхлипнула Варвара. – Я боюсь! Там, в воде, кто-то есть… Забери меня… Пожалуйста… Я боюсь!

И разрыдалась, жалобно, душераздирающе, обжигая этим плачем сердце Ефима.

– Сейчас, милая, сейчас… Я поищу что-нибудь. Я тебя заберу. Подожди немножко…

Ефим оглядывался вокруг, ища хоть что-то, что могло бы помочь. Ругал себя, что не взял хотя бы топорик, да даже верёвку не сообразил прихватить. Вот дурак. Дурак полный. Кто ж знал, что найдёт Варвару на болоте…

Эх… Верёвку бы…

Он прикинул: можно было бы разбежаться, перепрыгнуть к ней на холм. Ну, перепрыгнет, а дальше что? Обратно как? Да и она не допрыгнет – разбегу негде взять. Засада.

Может, сбегать к речке, к отцовской землянке? Там верёвок полным-полно на гвоздике…

Но это ж двадцать вёрст туда-обратно. А ну как уйдёт – а навка вернётся? Что тогда? Что, если сделает что-нибудь с Варварой? Нет, нельзя уходить.

Думай, дурак, думай.

Варвара рыдала пуще прежнего, не давая соображать, не давая оценить обстановку. Умоляла Ефима, тянула руки, просила:

– Я так замёрзла, продрогла… Сил моих больше нет… Миленький, иди ко мне… Согрей меня…

Её слова разрывали сердце, но что-то внутри кричало: прыгать нельзя. Не выберутся оба. Увязнут.