Знахарка

Ефим слушал и не верил своим ушам. Что они такое говорят?..

Но думать было некогда. Нужно что-то делать. Нужно искать Варвару.

* * *

Аглая, согбенная морщинистая старушка, встретила Ефима как родного. Ему помнилось, как в детстве она частенько захаживала к ним, подолгу говорила с матерью. Потом ходить к ним перестала – видать, совсем сил не осталось. «Сколько ей лет?» – подумал Ефим.

– Двести сорок первый годок мне, Ефимка. Давно живу – чужой век заедаю, – проскрипела Аглая.

Он побледнел. «Она что, мысли читать умеет?»

– Умею… А то какая ж я тогда ведунья-знахарка? – Бабка улыбнулась беззубым ртом. – Да шучу я, шучу. Этот вопрос всех волнует, вот и тебя тоже. Садись, внучок, рассказывай всё.

И Ефим рассказал, как на духу. Ничего не сокрыл, даже про поцелуй с голой девкой упомянул, которому сопротивлялся изо всех сил, еле выстоял.

Аглая слушала и качала головой, а когда он закончил, сказала:

– Сильный ты, раз смог навке противиться. Ну, ещё бы… Ты бы и ведуном сильным мог стать, если бы мать твоя одобрила. Видишь же всякое? – Она прищурилась. – В баньке особенно часто, да?

Ефим качнул головой.

– То-то и понятно: мать-то у баенника помощи просила, когда отца твоего из лап Лесовицы вызволяла. Да только тот дурак глухой совсем, не так понял старый, видать. Не просто помог Марьяне Клима от Лесовицы спасти, но ещё и ребёночка им наворожил.

– Как так наворожил? Разве детей так делают? – усмехнулся Ефим. – Ну ты даёшь, бабушка, совсем меня за ребёнка держишь?

Аглая прищурилась ещё сильнее.

– А ты не больно умничай. Слушай, коль пришёл. Появился ты не просто так. У Марьяны с Климом долго детей не было. Вот Клима Лесовица себе и переманила. А баенник помог и Клима вернуть, и ребёночка наколдовал. Вот и получился ты, особенный ребёнок. И даже на той стороне успел побывать.

– Как это?

– А вот так. Особенный ты. Вот к тебе и цепляется всякая нечисть. Но ты силён, силён. Коль сразу в омут не ушёл, коль сумел отвадить… Но навки приставучие. Пока своё не заполучат, не отступят. Видать, пошла она войной – решила соперницу убрать в надежде, что тогда ты сам к ней придёшь.

Ефим слушал. И мир наконец начал принимать верные очертания. Столько лет он не мог понять, что с ним не так… Почему он видит больше, чем другие ребятишки. А теперь всё вставало на свои места.

Аглая ещё долго рассказывала про нечисть, про ту сторону, про её жительницу навку, подсказывала, как от неё избавиться. Говорила тихо, неторопливо, будто нитку долгую пряла. А потом вдруг сказала:

– Тебе помощь Шугаря́ нужна. Чтобы не морочил, а наоборот, помогал.

– Что за Шуга́рь ещё? – нахмурился Ефим.

– Хозяин леса, лешак по-простому.

Ефим кивнул. Сказы про лешего слышал, но не думал, что к нему придётся идти за помощью.

– С грамотой я тебе помогу, – продолжала Аглая. – Её не каждый может правильно составить, да и писать надо особым образом. А ты пока подготовь подношения. Бутыль браги да пирог с капустой.

Ефим удивлённо посмотрел на неё:

– Зачем ему такие гостинцы?

Аглая усмехнулась.

– А что, если нечистый, то не ест и не пьёт? Эх ты, чернота. Не чужды им все благости да прочие человечьи радости. А Шугарь так и вовсе любит всё людское. Да и самих людей… Точнее, человечьих баб не прочь в жёны взять.

Ефим, конечно, знал о всяческих ритуалах, которые блюсти положено. Отец ещё с детства учил: идёшь на рыбалку – задобри Глубаря, иначе тот натравит своих рабов-утопленников, и те сети рвать будут. Вот и в тот раз…

– Вот, вот, – подтвердила Аглая. – Первую рыбу Глубарю не отдал, сам съел, да ещё и камнями в реку кидался… Поэтому навка к тебе и явилась.

Ефим густо покраснел: вот ведь, не говорил старухе про это, а она знает.

Стыдно стало Ефиму. Отмахивался он от всего этого, считал пустыми суевериями. Хотя всё вокруг было пропитано странным, потусторонним, неведомым. Да и сам он не раз видел всякое – своими глазами, не в сказках, не в снах. Только привык объяснять да логике подчинять.

А выходит, не всё в этом мире людской логике покоряется…

– Ну, хватит рассиживаться, – сказала Аглая, – иди за подношениями. Как всё соберёшь, приходи обратно. Я к тому времени грамоту подготовлю да словам обучу, которые сказать нужно. Варвару твою выручать надобно.

– Да, бабушка, я всё сделаю, лишь бы Варвару вернуть. Люблю я её, жениться хочу.

– Весь в мать свою пошёл, – улыбнулась бабка. – Поторапливайся, внучек. Будем верить, что жива твоя невеста…

Сердце Ефима неприятно кольнуло. Не хотелось думать, что Варвара может пострадать. А может, он просто боялся смотреть правде в глаза.

На улице стояла духота. Чёрные тучи застили небо. Поднимая пыль, дул ветер.

– Сходи в баню, сынок, – сказала Марьяна. – С покосу же пришли. Отец уже попарился.

И то, кожу щипало от пота да налипших на тело травинок: весь день на жаре на стогах простоял. Взяв у матери чистое бельё, Ефим направился в баню. Смыл пот и грязь, напарился. Присел на лавку отдышаться.

В углу под полком зашебуршало.

– Ну, чего тебе? – грубовато спросил Ефим.

Никто не ответил. Только зашевелился листиками веник, которым он только что хлестал себя по бокам. Ефим заворожённо смотрел на чудо: невидимыми руками веник превращался в чучело. Обозначилась голова, отделились перевязанные прутиками ручки-ножки. Куколка приподнялась на лавке, будто просила взять её с собой.

– Понял, всё понял, батюшка, – неожиданно для себя сказал Ефим. – Возьму, утром зайду, пусть полежит пока.

Выйдя из бани, попал под ливень: наконец-то разразилась гроза. Небо метало молнии, сердито гремело громом. С силой обрушивались на землю потоки воды.

Наутро Ефим взял у матери пирог с капустой, у дядьки Прохора купил бутыль браги.

Зашёл в баню за куклой из банного веника. Рядом на лавке лежал кривой нож. Ефим повертел его в руках, не понимая пользы. Потом завернул в тряпицу, сунул в холщовую сумку вместе с чучелом. Авось, пригодится.

У Аглаи тоже всё было готово. На берестяном полотне чернели загадочные надписи. Ефим не стал спрашивать, что там написано, доверился бабке.

Благодарность свою не забыл – передал Аглае от матери свежий хлеб, мёд и кусок сала.

– Доброе дело делаешь, внучек, – молвила бабка, перекрестив его на прощание.

Ефим поклонился, взял дары и пошёл через поле к нужному месту, где положено гостинцы Шугарю оставлять да грамоту с прошением.