Знахарка

И вскоре из леса вышел он. Клим. Она узнала его сразу – по походке, по тяжёлому, неторопливому шагу.

Марьяна вышла за ограду, встречая его.

– Здравствуй, любимый.

Он остановился напротив. Это был он. Точно он.

Светлое лицо, только в бороде уже пробивались серебристые сединки. Те же небесно-синие глаза. Высокий, сильный. Её муж. Любовь всей её жизни.

– Здравствуй, Марьяна.

Сказал – и прошёл во двор.

Он не был груб, как тот приживало. Не был зол. Он был собой. Но в его глазах не горела любовь. И он не звал её Марьяшей.

* * *

Марьяна понимала – Клим не помнит. Не знал, не догадывался, и, если бы она попыталась рассказать ему обо всём, что бы это изменило? Ничего.

А у неё был всего месяц. Одна луна. Она старалась. Хлопотала над ним, стряпала любимые блюда. Хотела угодить, найти хоть что-то, что вернёт ему тепло.

Пыталась размять натруженные плечи, как прежде, причесать ему волосы. Раньше Клим млел от этого, мог часами лежать у неё на коленях, закрыв глаза, мурлыкая, как таёжный зверь.

Теперь он не отстранялся. Но и не тянулся.

Несколько раз Марьяна бегала к бабке Аглае за советом, но старуха только качала головой.

– Могу сделать приворот, – предложила она.

– Нет! – резко оборвала её Марьяна. – Приворот – не любовь. Ничем не лучше, чем жить с Лесовицей.

Аглая вздохнула и беспомощно развела руками.

Марьяна хотела, чтобы он сам вспомнил, сам потянулся к ней.

Он был тем же Климом, которого она знала. Работал по дому, чинил забор, точил нож. Делал всё, что делал бы раньше. Только её, жену свою, будто не замечал. Они спали вместе. Но он всегда отворачивался.

Время поджимало. Прошло уже две недели – половина срока.

Придя к Аглае, Марьяна не сдержалась – заплакала. Она уже не надеялась, что можно что-то изменить. Ведь силой не заставишь себя полюбить.

Аглая смотрела на неё, смотрела, потом вздохнула и сказала:

– В баню своди его. Там склони на любовь.

Марьяна вскинула глаза, но не успела возразить – старуха уже продолжала:

– Но прежде, чем вести его в баню, напросись к банникам.

Она порылась в сундуке, достала пожелтевший от времени кусок холста и протянула его.

– Вот заговор. – Аглая посмотрела ей в глаза, прищурилась. – В ночь на Сретенье протопи баню, принеси угощение баннику, попроси помощи. Авось что-то да будет. Должен помочь банник-то. Любит он такие дела…

* * *

Марьяна хлопотала с самого утра, пока Клима дома не было: ушёл помогать соседу.

В печи потрескивали дрова, раздавался запах свежего хлеба. Она завернула румяный каравай в чистую холстину, налила в крынку густой мёд.

Когда солнце скрылось за макушками леса, Марьяна накинула шаль, взяла подношение и направилась к бане.

Баня стояла в конце двора. Закутанная в снежную тишину, она выделялась тёмным пятном на фоне серого неба.

Внутри было холодно. Марьяна поставила угощение перед печью, вынула из-за пазухи сложенный лист и негромко, но твёрдо начала читать:

– Батюшка банник, хозяин древний, тёмный, грозный, но справедливый! К тебе пришла с поклоном, не с хитростью, не с лукавством, а с просьбой сердечной. Прими меня как гостью, не откажи в милости. Не ради корысти прошу, не ради проку – ради любви, что сильнее морока, ради сердца, что не хочет забыть.

Шагнула ближе, поклонилась:

– Знаю я правила твои, ведаю закон твой. Как ты людям пар да очищение даёшь, так и я прошу не беды, а благости. Не за себя одну, а за мужа моего. Пусть сердце его вспомнит, что любило. Пусть огонь не сожжёт, а согреет, пусть пар не ослабит, а пробудит. По чину прошу, по совести кланяюсь. Прими хлебушко, банник, будь милостив!

Она вышла, как наказала Аглая. Некоторое время стояла в снегу, кутаясь в шаль, слушая тишину. Когда вернулась, хлеба и мёда не было.

Банник принял подношение.

Марьяна опустилась перед печью, забросила сухие поленья, раздула пламя. Огонь ухватился за дерево, лизнул кору, разгорелся.

Скоро баня наполнится жаром. Скоро придёт Клим.

Он вернулся поздно. Марьяна уже начала бояться, что он вовсе не придёт.

Когда дверь отворилась, сердце дрогнуло. Она заставила себя дышать ровно, вышла навстречу, помогла раздеться. С плеч его осыпалась снежная пыль, борода покрылась инеем.

– Любимый… – тихо, осторожно коснулась его руки. – День сегодня был долгий, тяжёлый. Может, в баньку сходим?

Клим посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни раздражения, ни гнева. Но не было и тепла. Только усталая, глубокая тоска.

– Марьяна… А нужно ли?

Она замялась. Не думала, что он откажется.

– Порадуй свою жену… – тихо, почти умоляюще сказала она. – Ты, как вернулся, ни разу ко мне не притронулся. Праздник сегодня… Снизойди до меня. Не о многом прошу… По ласке твоей тужу, по теплу твоему…

Клим долго молчал. А потом устало улыбнулся. Кивнул.

– Хорошо.

Марьяна запорхала, быстрыми движениями накинула шаль, натянула валенки и, пока он не передумал, пошагала в баню. Клим двинулся за ней.

Пар клубился под потолком, лип к коже, пропитывал воздух терпким запахом раскалённого дерева и свежего берёзового веника. Камни потрескивали, кипяток шипел на раскалённых камнях, но Марьяна не чувствовала тепла.

Клим сидел на лавке, тяжело дыша, уставившись в пол. Влажные пряди волос прилипли к вискам, капли пота стекали по плечам. Он молчал.

Марьяна зачерпнула ковш воды, обдала веник, и горячий пар окутал их обоих.

– Ложись.

Он неохотно подчинился. Она принялась парить его, легко проводя берёзовым веником по сильным плечам, спине, крепким бокам. Раньше он любил это. Довольно постанывал, тянулся к её рукам, шутил, называл её своей любовушкой. Теперь – лежал молча.

Марьяна осторожно коснулась губами его плеча. Клим не вздрогнул. Не ответил. Просто ждал, пока она закончит. Боль сдавила грудь. Она взяла ковш, окатила тело тёплой водой и медленно, с лаской принялась тереть его спину. Пальцы скользили по родным изгибам – по шее, запястьям, ключицам. Он не оттолкнул её. Но и не ответил. Просто был здесь. Просто терпел.

– Помнишь, как ты принёс мне лукошко земляники? – тихо сказала она. – Я удивилась, где ты набрал такую крупную… А ты специально ходил по лесу, выбирал самую сладкую. Сказал мне: Для моей Марьяши…

Клим неожиданно продолжил:

– …только самое лучшее.

Марьяна замерла. В груди волной накатила надежда.