Знахарка

Клим тоже замер. Губы его дрогнули, повторяя знакомые слова. Он нахмурился, словно память пробивалась, но никак не могла пробиться через колдовской туман.

– А помнишь, когда я заболела зимой? Пурга была такая, что даже конь не хотел выходить из стойла. А ты меня завернул в тулуп, как ребёнка, и понёс на руках.

Она провела ладонью по его волосам, заглянув в глаза.

Клим задумался, лицо его просветлело.

– Все молитвы, которые помнил, эти семь вёрст читал… – пробормотал он.

В его взгляде мелькнуло что-то тёплое, знакомое. Марьяна затаила дыхание. Он вспомнил! Хоть что-то.

Клим провёл рукой по лицу, словно смахивая морок. Просветление исчезло так же внезапно, как появилось.

– Устал я. Спать пойду, – сказал он и вышел в предбанник.

Марьяна бросилась за ним.

– Клим…

Она схватила его за руку, удержала.

– Клим, родненький… – горячо зашептала, сжимая его ладони в своих. – Не уходи, не отворачивайся… Я люблю тебя… Тоскую. Живого места в душе нет без тебя…

Она поднялась на цыпочки, нашла его губы. Поцеловала. Осторожно, боясь спугнуть.

Он стоял. Не отвечал. Но и не отталкивал.

Тогда Марьяна крепче прижалась к нему, обвила шею, провела ладонями по мокрой груди, выдохнула ему в губы:

– Помнишь, как было? Как ты меня любил? Как не мог насытиться мною?

Клим задышал тяжелее.

Она чувствовала, как в нём борются желания.

Пальцы сжались на её плечах – не грубо, но с напряжением.

– Марьяна… Не надо…

Но она знала – надо. Прильнула к нему, осыпая лицо поцелуями, шепча с мольбой, чтобы вспомнил.

Она слышала его рваное дыхание, знала, что он чувствует её тело, его руки больше не держат, а жадно прижимают её к себе.

Клим вдруг резко схватил её. Крепко. С какой-то лихорадочной злостью.

– Чего ты добиваешься?! – прошипел он сквозь стиснутые зубы, но губами уже искал её, будто сам себе противился, боролся с тем, что захлёстывало его изнутри.

Марьяна не ответила. Она целовала его, судорожно, жадно, словно хотела вытащить его из тьмы, согреть, растопить лёд в его сердце. Её пальцы дрожали, скользили по его мокрой груди, по шее, касались его лица, а губы всё шептали беззвучную мольбу: «Вспомни… Любимый… Вспомни…»

Клим вдруг зарычал и прижал её к себе с такой силой, что воздух вырвался из её лёгких сдавленным стоном. Но Марьяна только крепче обвила его шею, подалась навстречу, словно хотела раствориться в нём.

Он уложил её на полок. Горячий пар окутал их плотной завесой, сквозь которую слышались только её прерывистые стоны и его хриплое дыхание.

Что-то внутри него продолжало сопротивляться. Его руки жадно блуждали по её телу, сильные, напряжённые, будто он не мог решить: удерживать или оттолкнуть.

А Марьяна тянулась к нему, ласкала, касалась так нежно, так отчаянно пробивалась через его холод и беспамятство. Она была полна любви.

А он – в борьбе. Будто хотел её и не хотел. Будто что-то внутри кричало, разрывалось, сопротивлялось этому жару, этой близости. Но он не отпускал её.

Клим впился пальцами в её волосы, склонился к её лицу, и их губы снова слились в поцелуе – жадном, требовательном, наполненном болезненной страстью.

Марьяна задохнулась от грубых горячих прикосновений, но продолжала целовать его так, как только она могла – с любовью, надеждой, отчаянием.

Пар обволакивал их тела, жёг кожу.

В этой близости смешались животная страсть, боль и лихорадочное желание вернуть то, что было потеряно.

Из-за печки высунулась мохнатая морда. Жёлтые, кошачьи глаза хитро сверкнули, провожая разомлевших гостей, что выходили из бани. Банник довольно потёр ладошки, шевельнул ушами и что-то невнятно пробормотал себе под нос.

* * *

Ничего не изменилось. Баня дала призрачную надежду, почти убедила, что он вспомнил. Но на следующий день… и через день… и через неделю – всё осталось так же. Клим ходил отрешённый. Холодный. А хуже всего – он стыдился того, что было в бане. Не смотрел ей в глаза. Не касался даже случайно.

Марьяна ночами кусала губы, чтобы не разбудить его рыданиями. Вжималась лицом в подушку, молилась, просила хоть знака, хоть надежды. Но ничего не помогло.

* * *

Марьяна проснулась. В животе неприятно заворочалось, горький ком подступил к горлу. Она резко села, пытаясь справиться с внезапной дурнотой, но через секунду бросилась к двери. Едва ступив на улицу, скрючилась в болезненном спазме.

Прохладный воздух ударил в лицо, но легче не стало. Выдохнув, вытерла рот дрожащей рукой, пошатнулась, вернулась в дом.

На вешалке не висела одежда Клима.

Слёзы хлынули сами собой. Марьяна осела у стены, обняла колени, разрыдалась.

Как эта тварь могла победить? Может, она была права? Может, Клим не так уж и любил, раз поддался её чарам?

Марьяна вскинула заплаканное лицо, обвела взглядом дом. Их дом. Каждая доска, каждая полка, лавка, стол – всё сделано с любовью. Всё сделано для неё. Для них. Для их семьи.

Взгляд упал на полку у кровати. На ней стоял резной деревянный коник. Марьяна поднялась, взяла коника с полки и прижала к груди. И тут же почувствовала исходящее от игрушки тепло. Оно проникло в душу и расцвело внутри луговыми цветами, соловьиным пением обласкало слух, тронуло волосы тёплым ветром.

Она погрузилась в воспоминание: руки Клима – сильные, привычные к грубой работе, но бережные – выводили плавные линии гривы; палец скользил по дереву, проверяя, не осталось ли заусенцев. Марьяна шагнула к мужу, опустилась перед ним на колени. Клим отложил нож, вытер её слёзы.

– Солнышко моё ясное… – тихо сказал он. Погладил по волосам, привлёк к себе, укрыл в объятиях. – Ты моя жизнь. Моя судьба. Моя радость. Бог не дал нам дитя, но дал друг друга. И такую любовь, что жизни не хватит ею насытиться. Не печалься, родная. Ты есть у меня, а я у тебя. Больше нам никого не надо.

Слёзы капали на коника, впитывались в светлую древесину, оставляя в ней частичку печали и их сильной, светлой любви.

Марьяна рванулась к двери, натянула полушубок наизнанку и побежала в лес.

Мчалась, как волчица, продираясь сквозь бурелом. Ветки цепляли за руки, царапая нежную кожу, хлестали по лицу. За ней тянулся след – словно от раненого зверя.

Она не думала. Не чувствовала холода. В висках билось одно: вспомни.