Знахарка

– А чем тебе приживало мой не угодил? – прошипела Лесовица, ступая вперёд. – Не такой тёпленький, сладенький, как твой Климушка?

Она ухмыльнулась – губы растянулись слишком широко, трещины на коже разошлись, и в них проступила чёрная гниль.

– Зачем тебе живой мужик? – голос Лесовицы стал тягучим, будто смола. – Ты же ему всё равно ничего дать не можешь. Ты же… Пустышка! – заорала она и впилась в Марьяну немигающим взглядом.

Гнилостный запах ударил в лицо. Но Марьяна не дрогнула. Только усмехнулась, склонив голову набок.

– Ты будто не пустышка? Что ты есть? Гнилушка… – смело возразила она.

Лесовица от неожиданности вздрогнула. Плечи её дёрнулись, чёрные трещины на коже стали ещё глубже.

– Думаешь, если бы он любил тебя по-настоящему, я бы смогла его заманить? – заскрежетала она. – Слаба ваша любовь… Ох, слаба. Легко он отдался в мои объятия.

Лесовица хищно облизнулась тонким раздвоенным, как у змеи, языком.

– Хорошо ему со мной, понимаешь? Любит меня денно и нощно… Ласкает так, как тебя никогда не ласкал.

Марьяна сжала кулаки, ногтями впиваясь в ладони до крови. Но взгляд не отвела. Сказала резко, словно плетью хлестнула:

– Ну, так яви ему свой лик! Ты же не себя ему показываешь. В моём образе к нему приходишь, не так ли?

Лесовица взбесилась.

– Не верну! – Её вопль взорвал тишину. Деревья загудели, затрещали, будто в них пошла гниль и принялась разрывать изнутри. – И что ты делать будешь, глупая баба?!

Марьяна шагнула вперед и твёрдо сказала:

– А мне ведь тоже терять нечего… Весна придёт – я весь лес обойду. В каждый овраг загляну, под каждый камень. Найду твои кости… Василиса.

Глаза Лесовицы вспыхнули, как две пропасти, в которых бушевало адское пламя.

– Что ты сказала?..

– Знаю я, кто ты. Имя твоё знаю. Теперь дело за малым… Ты не даёшь мне выбора, а я не дам его тебе. Я переверну мир, но найду твои кости, вынесу из тьмы, закопаю в божедомке, вколочу осиновый кол, окроплю святой водой. А что будет дальше – ты сама знаешь.

Лесовица застыла. Взгляд, ещё недавно полный насмешки, затянуло настороженной яростью. Слова Марьяны вспороли в её памяти то, что она пыталась забыть десятилетиями. Скрюченное тело Лесовицы вздрогнуло, будто её ударили ледяными батогами.

Она моргнула, медленно, по-звериному провела костлявыми пальцами по губам и облизнулась:

– Ушлая ты, девка… Марьяна…

Воздух сгустился, давил. Лесовица ухмыльнулась. Но теперь в её ухмылке не было силы.

– Ты же понимаешь, что искать в лесу мои сгнившие кости – это всё равно что искать иголку в стоге сена… – голос снова потёк мёдом, но в сладости сквозила досада.

Марьяна шагнула ближе.

– Я сюда пришла не для того, чтобы уйти одна. Ты чувствуешь мои намерения, знаешь, что нет во мне страха, кроме одного – остаться без него. Я с тобой не торговаться шла. Слово моё верное: не отдашь мне мужа – я сживу тебя со свету.

Лесовица перебирала пальцами спутанные пряди своих волос.

– Так уж и быть, девка… Дам я тебе возможность.

Марьяна на миг почувствовала облегчение. Боль отступила, сердце вырвалось из ледяных тисков. Она выиграла. Она вернёт Клима.

Но этот хрупкий миг надежды рухнул, как только Лесовица снова заговорила.

– Отдам я тебе твоего ненаглядного, так уж и быть… – её голос тянулся, как гнилая тина, обволакивая, засасывая в бездну. – Но память о том, что любил он именно тебя, я у него заберу.

Снег под ногами вдруг сделался зыбким, земля закачалась, стала уходить из-под ног.

– И дам вам сроку одну луну. – Лесовица медленно наклонилась, смерив Марьяну взглядом из-под треснувших век. – Если за это время он не полюбит тебя заново, заберу его навсегда. Навсегда! – выкрикнула она последнее слово и добавила: – И ты не воспротивишься. Не сможешь.

Лес затих. Не шевелились деревья. Не царапал мороз. Даже воздух застыл, будто тоже ждал ответа.

Лесовица не давала подумать, торопила:

– Либо так… либо проваливай!

Марьяна знала – пути назад нет. Сказала, не раздумывая, не давая себе времени на страх:

– Я согласна.

Она ещё не знала, каково это – жить с человеком, которого любишь, но который смотрит сквозь тебя, как сквозь пустое место.

Но она узнает. Готова была пройти через это.

Лесовица довольно цыкнула языком.

– Хорошо…

Она вытянула длинную, кривую руку, когтистые пальцы медленно прорезали воздух.

– Возвращайся домой. Придёт он с первыми петухами.

Лес ожил. Деревья заскрипели, в ветвях пронеслось тёмное эхо, и где-то вдалеке завыла нечисть, почуяв сделку.

Лесовица шагнула ближе, и её тень легла на Марьяну.

– Но запомни… – голос её стал вязким, змеистым. – Если проиграешь, но не отступишься, – она склонилась к самому уху Марьяны, – будет твой Клим мучиться и на этом свете, и на том. Адские муки и нескончаемые пытки будут ждать его. Ясно тебе? Ты же не этого хочешь?

Марьяна выдохнула, кивнула, сделала шаг назад. Потом ещё один. Здесь, за чертой жизни, ей больше нечего делать. Лесовица смотрела ей вслед. Глаза-провалы пылали голодом. Марьяна попятилась… и шагнула в темноту. Тьма сомкнулась.

* * *

Домой Марьяна заходила с опаской, озираясь, прислушиваясь к каждому шороху. Боялась почуять за спиной тяжёлое, чужое дыхание, увидеть приживало.

Но двор был пуст. Только кровавый снег да клочья перьев напоминали о недавнем ужасе. Даже стены избы напитались страхом, даже воздух стал глухим, тяжёлым.

Она вошла, крепче сжав кулаки, готовая защищаться.

Тихо. Пусто. Ушёл… Или это Аглая его прогнала.

Она хотела бы поверить, что всё закончилось. Но знала – не закончилось. Настоящее испытание только начиналось.

Марьяна подошла к печи. Набросала сухих дров, сунула лучину, раздула пламя. Огонь жадно лизнул поленья, в чугуне забурлило, но тепло шло вяло, нехотя, будто дом больше не хотел согреваться.

Стянув изнаночную одёжу, надела домашнюю рубаху, повязала тёплый платок. Нельзя было давать себе передышки. Сядь сейчас, закрой глаза хоть на минуту – страх сожрёт. Она не позволит страху уничтожить себя.

Принялась убирать. Отмыла кровавые следы, вымела перья, собрала постель, на которой спал нечистый, и бросила в топку. А после села около печи и, сложив руки в замок, стала дожидаться. Молчаливое, тёмное утро ползло к ней со всех сторон.

* * *

С первыми петухами Марьяна уже стояла на дворе, вглядываясь в чёрную полосу тайги.