Знахарка

Она встала на колени перед знахаркой, дрожащими руками взяла старые натруженные руки старухи в свои, приникла к ним губами.

– Ох-хо-хо, доченька… Стара я ужо по лесам скакать, – тяжело вздохнула Аглая, отнимая руки. – Да и…

Она осеклась, будто сказала лишнего, прикусила губу. Не нужно Марьяне знать, что старой знахарке ходу в лес нет, что там поджидает её другое, более могучее зло. И чуяла Аглая: и тут без него не обошлось. Выманивает, сучий потрох, почуял, что прикипела душой она к этой семье. Дала слабину.

Аглая прищурилась.

– Хорошо-то оно хорошо, девонька… Что не хочешь отдавать Лесовице муженька своего. Да только не просто с ней совладать. Может, и вовсе ничего не выйдет.

– Это же Клим. Мой Клим. Без него и мне жизни нет. Ты знаешь, как её одолеть? Как его вернуть? – голос Марьяны прозвучал твёрдо, хоть в глазах и блестели слёзы.

Аглая всмотрелась в девичье лицо: упрямство, отчаяние и страх переплелись в тугой узел. Знала – отговаривать бесполезно. Сказала:

– Так тому и быть.

Она поднялась с лавки, потерла ладони – суставы ныли, да виду не подала.

– Просто да не просто всё это, – пробормотала. – В лес я сама не пойду. Но как её найти, подскажу. А там уж сила твоей любви поможет, коли любовь твоя крепкая.

Марьяна слушала внимательно, боясь пропустить даже самое малое словечко.

– Над бабами власти у неё нет, кроме как приживалу натравить, – продолжала Аглая. – Сама не тронет. Разве что словами будет изводить, испытывать на прочность.

Она подошла к сундуку, подняла крышку, достала пожелтевший лист.

– Грамоте обучена?

Марьяна кивнула.

– Читай отсюда, – показала пальцем на выцветшие строки. – Заговор это. Чтобы в лесу, кроме Лесовицы, никто тебя не почуял. Там всякого бродит.

Марьяна приняла лист.

– Как мне туда попасть?

Аглая вздохнула.

– Пойдёшь в лес, одёжу наденешь наизнанку. Уйдёшь глубже – ночи дождись. К лесу спиной обернись и так шагай дальше, в самую глушь. Поймёшь, что на месте, когда тихо станет. Лес задержит дыхание, ни звука не услышишь. Следов в снегу за тобой не останется.

Марьяна перевела дух, но Аглая не дала ей времени на сомнения.

– А дальше – дело за тобой. Хватит ли тебе любви, чтоб бороться… С мужем уйдёшь или одна – только от тебя зависит.

Она задержала взгляд, предугадывая мысль несчастной молодки.

– А с тем, что у тебя в доме сидит, я разберусь. Есть у меня заговор: если не убьёт – так скрутит как следует.

Аглая достала из сундука тёплую одёжу, подала.

– Домой за своим не суйся. Опасно это.

Марьяна натянула вещи наизнанку, обняла старую знахарку.

– Спасибо, бабушка…

И вышла в стылую мглу, оставив ведунью с непреодолимым чувством вины. Только что своими руками Аглая толкнула девку на смерть.

* * *

Проваливаясь по колено в снегу, Марьяна пробиралась в глубину леса.

Она повторяла, как молитву:

– Иду, любимый. Иду, родненький. Никому тебя не отдам.

Лес затаил дыхание. В неподвижном воздухе даже мороз потерял силу: не кусал щёки, не пробирался под одежду.

Марьяна остановилась. Развернулась к деревьям спиной. Сердце стучало ровно, тяжело. Страх, отгоняемый решимостью бороться до конца, пока не пришёл.

Шаг назад. Ветка царапнула щёку, оставляя тонкую полосу жжения.

Второй. Ступня увязла в снегу, вытаскивать пришлось с усилием.

Третий. Подол зацепился за сучья, натянулся. Она дёрнула ткань, высвобождаясь.

Шаг за шагом она уходила глубже в чащу леса. Колючие ветви цепляли одежду, коряги хватали за подол, но она не останавливалась.

И вдруг мир оборвался.

Тишина окутала, как снежная лавина. Ни ветра. Ни скрипа снега. Даже дыхания не было слышно. Марьяна открыла рот, что-то сказала, но не услышала голоса. Снег лежал ровно. Следы исчезли. Она на месте.

Марьяна развернула мятый лист. Пальцы дрожали – не от холода. Она глубоко вдохнула и начала читать:

– Ты, что в чаще прячешься, в тени сидишь,

Ты, что сердце людское чуешь,

Ты, что любовь не знала, да завистью сердце сожгла…

Воздух дрогнул. Деревья затрещали, расходясь в стороны, словно расступались перед чем-то, что выходило из самой тьмы. Ветви зашевелились, но ветра не было. Только сухой, шершавый шелест, от которого холодок пробежал по коже.

Марьяна не остановилась.

– Лес – твоя плоть, ночь – твой покой,

Но зову я тебя – явись предо мной.

Тьма перед ней сгустилась, затягиваясь узлом, словно живая. Лес затаился и дышал приглушённо, будто огромный зверь, следящий из-за деревьев. Ветви сомкнулись над головой, украв даже слабый отсвет снега. Воздух потяжелел, сделался вязким, липким, будто сотканным из тягучего мёда, заполнял лёгкие, тянул к земле.

Вдруг сверху посыпался снег.

Она подняла голову – и обмерла. Сутулое, неестественно худое, будто скрученное из коряг нависало над ней тело. Длинные, изогнутые пальцы впивались в сучья, удерживая тварь в воздухе. Спутанные чёрные волосы свисали вниз.

Кожа походила на мёртвое дерево – местами грубая, растрескавшаяся, словно кора старого дуба, местами гладкая и бледная, как высохшая береста. Но страшнее всего были глаза. Две чёрные дыры, пустые, но в их глубине шевелилось что-то глубинное, зловещее. Лесовица растянула безгубый рот в уродливой ухмылке. В темноте блеснули острые, неровные зубы.

Но не это было самым ужасным.

Марьяна заметила, как рваная ткань её платья колыхнулась… Там, где должна быть спина, была пустота. Не провал, не тень – ничего. Марьяна смотрела, не отводя взгляд. Страха не было. Она ведь знала, что встретит не женщину, а этакую образину. Лесовица чуть склонила голову, оценивая её. Длинные пальцы пробежались по стволу дерева. А потом она заговорила.

Голос шёл будто из-под земли – глухой, давящий, он сжимал грудь, застывал в крови ледяными иглами.

– Явилась? Не побоялась перешагнуть черту?

Лесовица сползла ниже, зависая перед лицом Марьяны, слишком близко.

– И что дальше?

Марьяна разлепила пересохшие губы, голос дрожал, но звучал ровно:

– Верни мне его…

Лес взорвался хохотом. Диким. Разорванным. Нечеловеческим. Будто смеялись десятки глоток сразу. Эхо ударило по деревьям, с ветвей посыпался снег, земля под ногами дрогнула. Лесовица спрыгнула вниз. Приземлилась с хрустом. Теперь она возвышалась над Марьяной – кривая, скрюченная, наполненная уродливой силой.