Знахарка

Зима выла вьюгами, пролежала глубокими снегами и растаяла в мутной воде ручьёв. Весна вломилась шумом половодья, криками вернувшихся птиц, капелью и пахотой в поле. Лето прогорело в сенокосах, рыбной ловле да торгах. Золотая осень разродилась не только урожаем на полях, но и новыми семьями. А потом спохватилась, что в бочке оказалось слишком много мёда и добавила туда ложку дёгтя: залила дождями, смешала дороги с грязью, выгнала мужиков на промыслы, оставив молодых баб в тягостной тоске. И снова встала зима – долгая, студёная, занесла поля и улочки, повисла в людях томным ожиданием рождественских и святочных гуляний.

Аглая подкинула в очаг несколько поленьев. Кутник заворочался за печурой, захрустел, облизывая языками пламени дровишки.

Знахарка усмехнулась, поправила кочергой уголёк и, не глядя, поддакнула в темноту:

– Слышу, старичок, слышу… Зима нынче студёная, морозы держаться будут крепкие.

Огонь вспыхнул веселее, и Кутник поднял вверх сноп искр, словно соглашаясь с её словом.

Аглая налила горячего узвара, присела за стол, слушая озабоченные бормотания хозяина.

С улицы донёсся жалобный крик… или то вьюга воет?

– Бабушка… помоги…

Нет, не почудилось – бабий голос.

Аглая распахнула дверь. Двор заметало, а посреди метели в одной ночной рубахе, простоволосая, с заплаканными глазами и красными щеками стояла на коленях Марьяна.

Очерствевшее за долгие годы сердце знахарки кольнуло острой иголкой. Аглая шагнула к дрожащей бабёнке, помогла подняться и завела в избу. Вынула из сундука тёплую свиту, накинула ей на плечи, пододвинула кружку горячего узвара.

Марьяна дрожала всем телом, зубы выбивали дробь. Но знахарка сразу почуяла – дрожь шла не от стужи. Изнутри бился холодный страх, расходился волнами в стороны.

Аглая подкинула в очаг ещё поленьев, сняла с верёвки пучок пустырника, пошептала на него и подпалила в огне. Дымным венчиком обвела вокруг Марьяны, что вцепилась в кружку обеими руками и, не мигая, смотрела в одну точку. Ну, верно – увидела бабонька страшное.

Минуло несколько минут, дрожь стихла, зубы больше не клацали. Аглая уселась напротив, ласково глянула на неё и тихо сказала:

– Ну, дочка, рассказывай… Что с тобой приключилось?

– Клим… – выдавила Марьяна и зарыдала.

– Так, дочка, соберись, – мягко оборвала Аглая. – Потом поплачешь.

– С промысла вернулся сам не свой… Почитай три месяца в тайге провёл. Пришёл пустой, без пушнины, и в глазах пустота. Я не допрашивала, хоть и странно это было. Даже в самые неудачливые годы мой Клим… – она всхлипнула, – всегда с добычей приходил. Да бог бы с ней, не бедствуем, пережили бы. Но в этот раз сердце у меня неспокойно было… Не хотела отпускать. А как ушёл – вся в надеждах была, Бога молила, чтобы на сей раз получилось.

По щеке скользнула слеза. Марьяна приложила руку к животу.

– Бабушка… пустая я. Но он никогда меня, ни разу за восемь лет не упрекнул. Мы и сюда перебрались только потому, что мать его, как шершень, зудела: гони, мол, порожнюю да нормальную бабу найди, что наследников нарожает. А он мать не послушал, увёз меня от неё подальше. Всё бросил. А ведь Клим – наследник отца своего, купца, семья их зажиточная. А он меня выбрал… Я знала, что любит меня больше жизни. Видела это в его поступках.

Аглая слушала молча. Всё, что говорила Марьяна, она и сама понимала, своими глазами видела, как Клим женой дорожит.

– Пришёл, другой совсем, глаза пустые, – повторила Марьяна. – Я утром проснулась, вышла во двор, а он… всех курей перерубал. И… – Марьяна всхлипнула, – пса своего, друга и помощника, зашиб. Стоял страшный, в глазах чернота, лицо и губы в крови. А потом на меня попёр, схватил и сказал то, чего никогда раньше не мог бы сказать. Сказал, терпит меня, сам не знает зачем, что прогонит да другую бабу приведёт, чтоб та детей ему нарожала. А потом…

Аглая видела всё, будто сама там была, и даже боль на щеке ощутила, но сердце болело сильнее.

– Не твой это Клим, доченька… Не твой. Это вовсе не Клим.

Марьяна смотрела в глаза старухи с непониманием.

– Как же…? Кто тогда?

– Приживало это, – ответила знахарка. – Да погоди реветь. Раз приживало тут, значит, знак хороший: Клим твой ещё жив.

– Бабушка, как же это вышло?

– Небось не хотела отпускать муженька, обмиловала всего. А и он хорош – видно, на всю тайгу о тебе думал, вспоминал ласку твою, тосковал. Вот она и почуяла его…

– Кто?

– Только одна нечисть подменыша подослать могла. Лесовица, завистливая да приставучая нечисть. Давно её поганых дел тут не видывали.

– Кто она и зачем ей мой Клим?

– Горделивая девка была, неприступная, никого к себе не подпускала, всё ждала того единственного. Тут в Горюново и жила. Василисой её звали. Такой красы ни в одной деревне не сыскать было. А случилось то ещё до Крещения, почитай век минул. Сгинула Василиса в лесу в Купальскую ночь. Долгонько её искали, да так и не нашли. Девки, что вместе с ней тогда папоротник искали, одно твердили: обернулись – а её и след простыл.

Лишь время спустя поползли по Вышени слухи. Мол, в шинке трое пьяных охотников хвалились: вышла к ним в лесу девка чудной красы. Они, дескать, не растерялись – попользовались. Ссильничали да там и бросили. А ещё через время нашли их самих – с разорванными брюхами и потрохами, развешанными на ветках.

Я тогда сразу поняла: девка либо руки на себя наложила, либо охотнички её прибили, как дело своё сделали. И рада бы помочь, да куда мне, старой, по лесам бродить. А ведь всего-то и надо было – сыскать кости Василисы да в земле схоронить, чтобы дух упокоить.

Столько лет прошло – нечисть окрепла. Не успокоилась она, и жажда мести превратила её в адову тварь, мстительную и ненасытную. И вряд ли теперь ей упокоиться хочется. Не осталось там ничего человеческого.

А что до Клима. Ведь при жизни она так и не полюбила и любимой не была. Не успела. А тут вы появились: на все двадцать вёрст такой любви, как у вас с Климом, нет. Вот и учуяла она его тоску, захотела, чтоб и её так любили. Мороком Лесовица сильным обладает. Вышла, видать, она к нему в облике твоём, заморочила. А чтоб разорвать вашу связь, послала приживалу, чурку гнилую, что облик твоего мужика принял. Надо ей, чтоб он силушку твою жизненную вытянул да в могилу свёл. Тогда и Клим с ней навсегда останется.

– Нет! – Марьяна подскочила с лавки. – Не оставлю я его! Бабушка, молю тебя, помоги!