Знахарка

Когда живёшь на земле больше двух веков, дни сгорают, как лучинки. За одно лето пролетают с десяток лет и зим. Всё, что в молодости терзало, со временем тускнеет: радость – тише, боль – глуше. А грусть… Грусть оттого, что приходится хоронить тех, кто родился с твоей помощью, делается неотступной спутницей. Десяток поколений горюновцев Аглая приняла на свет, нянчила, лечила, учила уму-разуму, водила под венец – и неизбежно провожала в последний путь. Сегодня кто-то гоняет кур по пыльным улочкам, а завтра уже старый и немощный ложится в холодную, сырую яму. Коротка жизнь человеческая. Ой, как коротка.

Вот и нынче вышенцы собрались проводить в последний путь жену отца Афанасия Ирину. Как только попадью отпели, налетела метель. Мело так, что руку протяни – не видать, что уж говорить о могиле. Опускали гроб в снежную пелену, словно в молоко. Ветер с ног сбивал тех баб, что ещё не успели раздобреть. Того и гляди, в яму попадают. Люди, по обыкновению, связали дурную погоду со смертью попадьи: мол, при жизни была тихая, мирная, даже чуточку блаженная, а тут такое – недобрый знак.

В ушах у Аглаи зудело ещё со вчерашнего дня, предвещая непогоду, и мирно спящая вечным сном Ирина тут была вовсе ни при чём. Но переубеждать дураков – себе дороже.

После похорон Афанасий уговорил Аглаю не идти в метель да ночь, остаться – переждать ненастье. Знахарка и не противилась. Видела, как Афанасий горюет, хоть и чинно прячет своё горе от людских глаз: негоже противиться пути Господню. Решила остаться, разделить с батюшкой его печаль.

Дверь заходила ходуном от тяжёлых ударов. Афанасий отворил, и в горницу ввалился с ног до головы запорошенный снегом человек.

– Помогите! – прохрипел он и, едва держась на ногах, уложил на лавку тяжёлую ношу. – Бабушка, помоги! Люба моя горит.

Аглая узнала Клима. На лавке тяжело, прерывисто дыша, лежала Марьяна с пылающими щеками.

– Давно горит? – спокойно спросила знахарка, выкладывая из сумы мешочки.

– Не знаю. Я с промысла вернулся, а она лежит, бледная, дышит тяжко. Но в себе ещё была. Я сразу за тобой побежал… А тебя нет, люди добрые сказали, что ты в Вышень ушла. Я вернулся да коня давай запрягать. А тут метель эта… Будь она неладна, конь и шагу ступить не смог. Я Марьяшу в охапку да сюда. В дороге она перестала откликаться.

Аглая глянула на его бескровные руки.

– Милок… Пошевели-ка пальцами.

Клим попытался. Пальцы дрогнули. Побелевшая кожа пошла синеватыми пятнами, ногти потемнели. Он попробовал сжать кулак, не получилось, а лицо исказила боль.

– Бабушка, помоги жене моей… Руки сами отойдут. Сейчас… – Клим принялся хлопать ладонями себя по бёдрам.

– Э-э, нет, постой, милок. Нельзя так обмороженные конечности бить. Лучше под мышки кулаки сунь, а я пока воды приготовлю. Коли так оставим – к утру безруким станешь. А Марьяне я помогу, не бойся. Но сначала давай-ка тебя спасем. Принеси ушат с водой, батюшка! – обратилась она к отцу Афанасию.

В ледяную воду Аглая плеснула кипятка из чугунка, чтобы она стала лишь слегка прохладной и велела Климу погрузить ладони. Потихоньку начала подливать горячую воду – отогревать руки постепенно. Клим шевелил в воде пальцами, морщился, но при этом неотрывно смотрел на жену.

Аглая обернулась к Марьяне. Потрогала лоб, прислонилась ухом к груди, послушала дыхание.

– Горячка у неё грудная, слышишь, как хрипит? Всё-таки изурочили жену твою злые языки. Ничего. Поправим, сынок. Обойдётся. А лекарство вам сейчас одно и то же поможет.

Она пошарила в своей необъятной суме, вынула оттуда мешочек с сухой малиной, туесок с мёдом да плошку с чем-то жирным. Приготовила отвар из малины, напоила Марьяну, подала кружку Климу.

– Ох, что-то меня сморило, бабушка!

– А и ничего, и правильно. Поспи, сынок. Сейчас только руки тебе намажу гусиным жиром, и поспи. Батюшка, принеси какую-нибудь тряпицу шерстяную, погляди, что там от Ирины твоей осталось.

Афанасий пошарил в сундуке, вытащил платок. Прижал его к лицу и вдруг издал странный звук, похожий на всхлип.

– Ну-ну, будет. – Аглая тронула его за плечо. – Давай платок, подойдёт, обмотаю ему руки. Да не бойся, резать надвое не буду. Как есть, обе руки и обмотаю. Ничего, до утра сдюжит. Вернёт утром тебе платок. Мы ж понимаем: память. Скажи лучше, куда этому молодцу притулиться? Вишь, засыпает уже, бедняга.

Уложив Клима и перевязав ему руки, Аглая занялась Марьяной. Растирала ей ноги и руки, смазывала грудь гусиным жиром, добавив в него щепотку перца. Поила целебным отваром с малиной и мёдом. Шептала:

– На синем море стоит дуб, на том дубу три сучка, на тех сучках по три свечки горят, под тем дубом камень лежит, на том камне бабка сидит. Глаза оловянны, зубы железны. – Бабка! Ты умеешь ткать-прясть? – Не умею я ткать-прясть. Умею уроки, испуги, переполохи изгонять. Я ей покорюсь, помолюсь: изгони урочье из Марьяны нашей.

Афанасий сидел рядом и с любопытством наблюдал за происходящим.

– Не сиди сиднем, батюшка, помогай! Святой водицей окропи, что ли! – сказала ему знахарка.

К утру Марьяна пришла в себя и даже встала с постели. Афанасий одолжил им коня с санями да овчинный тулуп с рукавицами. Аглая выдала мешочки с травами, наказала, как принимать. Проследила, чтобы Клим надел рукавицы и закутал жену тулупом.

Когда гости уехали, батюшка, в который раз поглаживая седую бороду, дивился, как знахарка так ловко самые лютые хвори унимает.

– Чего дивишься, батюшка? – усмехнулась Аглая. – Будто тебя да твою семью ни разу не лечила?

– Дивлюсь я тому, что могу своими глазами видеть дар Божий.

Аглая не стала переубеждать. Хочется человеку верить, что на неё сам Господь снизошёл, да и ладно. Людям всегда нужно объяснение, даже если оно пустое.

– Да и водица святая помогла, – ради справедливости сказала она.

Знахарка давно с этим свыклась и не противилась: батюшка во всём видел волю Божию. Даже в её знахарских способностях. Лучше уж так, чем как за морями: с купцами доходили слухи, будто женщины-знахарки во многих землях в немилости – топят их в омуте или на костре сжигают за то, что лечат чарами. А вот к знающим мужикам отношение, напротив, почтительное. И законы эти тамошними верованиями диктуются.

В который раз Аглая помянула добрым словом князя Владимира. Довелось ей в молодости в заморских землях бывать, храмы тамошние видеть. Службы такие, что, глядя, и вправду не знаешь – на небе ты или на земле. За то и слава князю, что разум имел да решения мудрые принимал, правильного бога к себе привёл.

* * *