Милая

Денис только вздохнул, не решаясь больше никому возражать. Если бы духи взирали на него с таким же гневом и неприязнью, как молодая жрица, он бы нашел нужные слова. Но в их глазах и напевном звучании голосов не отражалось вообще никаких эмоций, зато опутывающие нити ауры и сила ароматов будто парализовали его волю. И это пугало сильнее, чем человеческая ярость Миланы, хоть он пока и не знал ее причин.

Глеб велел ему пройти в баню, расположенную в небольшой пристройке. В ней так густо и сладко пахло смолой, что этот аромат можно было резать ножом и класть ломтики в рот, чтобы запить горячим чаем. Вновь вспомнился бабушкин дом, сохранившийся потертый самовар, чайник из белого фарфора в красный горошек, с чуть заметным сколом на носике. Эти образы давным-давно не всплывали в памяти, а теперь вдруг материализовались как живые: ведь только живое имеет такой запах…

— Эй, не спим на ходу, чай не в опочивальню идешь! — окликнул его Глеб. В крошечной раздевалке, отгороженной травяной завесой, братья-лесовики скинули свои тряпки, а Есений собрал длинные волосы в пучок на затылке.

Чуть помедлив, Денис последовал их примеру. При рассеянном магическом сиянии он разглядел впечатляющую мускулатуру обоих парней, разве что Глеб выглядел более плотным и кряжистым, а Есений — легким и пластичным, подобно дикой кошке или лисице. Волей-неволей Денис отметил и их внушительные достоинства: нижнего белья духи не носили, а стеснение им в принципе было не свойственно.

Но еще кое-что бросилось ему в глаза. Плечо Глеба рассекал толстый шрам, и его бурая кожа напоминала кору расколотого молнией дерева. У Есения тело было бледным и отливало синевой, а прожилки на руках и ногах казались совсем черными. Видимо, деревенские байки не лгали, и в леших вправду текла голубая кровь. Причем холодная — аура сыновей Любомира оставалась резкой и колючей даже в накаляющемся воздухе бани.

Угли в печурке они раздули собственным дыханием, и теперь та мирно гудела, а огонек тлел янтарно-розовыми искорками. Липовые стены парной со временем почернели, но были покрыты узорной росписью, которая подсвечивалась золотом. Между завитков в отблесках пламени мерцали алые ягоды, белоснежные цветы, капельки меда, желтобокие яблоки. Денис невольно замер, любуясь тонкой работой, которая явно не принадлежала человеческой руке — столько в ней было неземного спокойствия и гармонии.

— Ложись на скамейку и закрой глаза, — велел Есений.

Денис улегся на живот и вначале почувствовал только тепло дерева, но вскоре по всему телу стали рассыпаться мелкие уколы, как от тончайшей иглы. В темноте проплывали золотистые нити, которые облекали тело подобно кокону, и оно наполнялось живительной магией. А в голове сменялись неведомые образы, похожие на старые поблекшие фотографии. Только они двигались, подкрадывались, тянули к нему руки и беззвучно шевелили губами.

Затем ощущения в теле стали более сильными и болезненными, а призраки — прежние обитатели дома, как сообразил Денис, — начали усмехаться, гримасничать, потрясать кулаками и бросаться угольным крошевом, которое больно кусало обнаженную кожу. Нити уже не просто обвивали его, а пронзали от затылка до пальцев. Вдруг тело обожгло целой волной, будто кто-то на него плеснул кипятком из ведра. Денис вскрикнул и подскочил на скамейке.

Над ним стоял Есений с жестким березовым веником в руках и хитро улыбался. Его старший брат восседал в большой лохани, от которой валил пар, и его глаза тоже лукаво блестели. Оба слегка разрумянились, их лица были преисполнены неги и умиротворения, как после сытного обеда.

Впрочем, ведь так все и обстояло? Нечисть всегда сначала попарит в баньке, а уже потом…

Разумеется, они питались! Пожирали его силы, его боль, его страх, который нагоняла оставшаяся в доме нежить, а той несомненно кое-что перепадало.

Но ведь любая забота и услуга должна быть оплачена, разве нет? Ведь они пустили его в свой дом! Они же были голодны после всей этой заварушки в лесу, а много ли от него убудет?

От боли и дурмана в голове Денис уже плохо различал, где его мысли, а где отголоски морока. И только теперь он заметил, что младший серокожий братец тоже был здесь. Тот примостился у самой лавки и глотал потоки эмоций с таким же упоением, как человеческие дети уминают сахарную вату.

— Тебя еще тут не хватало! — прошипел Денис, поднимаясь и обматываясь полотенцем, которое ему подсунул Есений, и тут же едва не поскользнулся на влажном полу. Силы были на исходе, от каждого движения тянуло спину и темнело перед глазами, будто у дряхлого старика.

— А ты не огрызайся на нашего братишку! — погрозил пальцем Глеб. — Он у нас, как это называется, растущий организм! Ему больше питаться надо.

Данила задорно кивнул, показал Денису узкий серый язык, а затем съежился и уперся руками в половицы. Денис остолбенел, наблюдая, как волосы втягиваются прямо в голову мальчишки, уши усыхают, а руки и ноги истончаются. Между пальцами выросла перепонка, горло вздулось еще сильнее, а кожа на спине потемнела и стала покрываться мелкими пузырьками. Существо, похожее на огромную жабу, раскрыло широкую серо-розовую пасть, будто беззвучно смеялось. Затем подпрыгнуло, вытянув скользкие задние лапы, и нырнуло в таз с водой, так что она брызнула во все стороны. Горячий пол зашипел, пар поднялся клубами, а Есений, решив добавить, плеснул из ковша прямо на угли.

Денису даже показалось, что в бане запахло болотной сыростью и залежалой тиной. Он осел на лавку, чувствуя подкатившую тошноту и озноб, словно жаба коснулась его холодной когтистой лапой.

— Да чего ж ты хилый-то такой? — усмехнулся Есений. — А еще в колдуны рвешься! Неужто оборотней прежде не видал?

— Не видал, — признался Денис, — меня учили обращаться с духа́ми, а не с ду́хами. После домовихи ваша семейка, собственно, первая, кого я увидел во плоти.

— Но чего так-то полошиться, будто самого Карачуна повстречал, а не малолетнего жабенка? Не укусит он тебя, поди!

— Я же не знал, что вы и в жаб превращаетесь! Думал, только в волков да медведей…

— А для Матери-Земли нет тварей лучше или хуже, — покачал головой Глеб. — Мне встречались лесовики-силачи с волчьей или кабаньей ипостасью, а сами балбесы балбесами! А Данилка, даром что жабенок, вырастет толковым парнем, это уж я всей нашей чащей клянусь.

— Да уж верю, вам всем тут палец в рот не клади! — вздохнул Денис. — Только в кого же он такой уродился? Неужели ваша мать в жабу оборачивается?