Милая

Затем она положила наземь ожерелье, кровавыми метками к почве, а в середине установила птичью голову. Земля действительно дрогнула, лес трещал и шумел, его многоголосье усиливалось и переливалось от старческого хрипа до протяжных напевов.

Лес был стар. Молодые деревья медленно росли после бедствия, когда черная аура овладела землей, а новые ягодные кустарники стали рождаться совсем недавно. Он остерегался открытых границ, будто края бездны: ведь Навь не старела и не изменялась. Она просто была всегда.

Этот страх не заслуживал осуждения. В нем было нечто глубокое и священное, и Тамара, виновница этого страха, невольно склонилась, коснувшись ладонями земли.

Земля пропиталась кровью, дрожь стала сильнее, и аура подсказала колдунье — что-то было неправильно. Лесная тревога передалась ей, мороз стиснул горло, иней стал расползаться по почве, подбирался к корням деревьев, чтобы соки навсегда в них застыли. И в это мгновение Тамара услышала за спиной знакомый оглушительный свист и хлопки, которые будто плетью стегали по ее сердцу.

В глазах потемнело, руки неприятно стягивала подсохшая кровь. Они резко ослабели, и Тамара попыталась подгребать ногами. Но ее уже грубо тащили прочь от страшного алтаря, огни гасли один за другим, снег заметал следы крови, а над головой вновь простиралась бесстрастная зимняя ночь.

Затем кто-то усадил ее наземь, схватил за плечи, встряхнул, чтобы привести в чувство. Откинув спутанные волосы, Тамара с изумлением увидела Есения. Молодой лесовик был бледнее, чем всегда, глаза налились багрянцем, лицо исказилось от ярости пополам с тревогой. Бурый пот, бежавший по его вискам, шее и полураскрытой груди, пах смолой, звериной шкурой, мускусом и почему-то лесным орехом.

Убедившись, что она в сознании, Есений протянул ей на ладони окровавленную птичью голову с застывшими черными глазами.

— Что ты наделала, девка⁈

— Есь… — пробормотала Тамара, мысленно желая провалиться в забвение. — Почему ты один? Где твои братья?

— Недалеко, — произнес лесовик и взял ее другой рукой за подбородок. — Тамара, что ты натворила? Убила одно из созданий нашего леса, не спросив ни Хозяина, ни богов! Разве мы для этого впустили тебя в свою вотчину? Смилостивились над тобой, чтобы ты в ней гадила и пыталась разбудить силы мертвого мира?

— Прости, Есь, я просто была не в себе, — заговорила Тамара, переведя дыхание и опомнившись. — Денис бросил меня, променял на другую, после всего, что мы пережили вместе! Он обещал искупить все это кладом, но я-то знаю, какой он лицемер! Да что там, я уверена, что он и у вас за спиной что-то замышляет…

— К чему ты клонишь?

Почуяв надежду, Тамара выдохнула, кровь быстрее побежала по венам, и силы стали возвращаться в окоченевшие руки.

— Я пока не знаю точно, но чувствую, что он пытается усидеть на двух стульях! Вам обещает быть служителем Яви, а сам втихомолку договаривается с нежитью, с призраками, обитающими в доме старика!

— Откуда ты знаешь о призраках?

— Агафья рассказала, — призналась Тамара. — Она предупреждала меня, что Денис может предать, но я тогда не послушала. Эти призраки блокируют силы Миланы, не дают ей проводить обряды, а его почему-то не трогают! С чего бы? Правильно, потому что хотят из него выпестовать нового служителя Мары и их защитника в лесу! А ваш отец еще собирается отдать ему в жены свою жрицу!

— Вот как? — задумчиво промолвил юноша. — Какая же умная эта Агафья! Только объясни, красавица: почему ты, узнав такие важные сведения, не передала их нам — хотя мы об этом очень просили, — а побежала в лес, чтобы украсть клад?

— Да не собиралась я его красть! — крикнула Тамара, и голос некрасиво дрогнул. — Просто не хотела, чтобы он достался Денису! У людей иногда случается такое помутнение рассудка от обиды и злости…

— И в помутнении они творят такие сложные обряды? — прищурился Есений. — А мне сдается, Тамара, ты разгневана только тем, что я тебя остановил! Но ты, дуреха, не знаешь, какой опасности себя подвергла! Хотела проучить Дениса, а могла погибнуть сама, или потерять рассудок.

— Да с чего бы? Я знала колдунов, проводивших такой обряд, и все они уцелели!

— Ты совершила одну ошибку, — возразил Есений. — И если бы я вовремя тебя не нашел, это бы кончилось очень скверно и для твоей души, и для леса. Не забывай, что на тебе и так лежит проклятие!

— Выходит, ты меня спас? — спросила Тамара и улыбнулась. Ее другая сила, обольстительная, просыпалась под броней гнева, чутье подсказывало, что ею можно добиться большего, чем одинокой беготней по лесу. Есений был так близок, так молод и преисполнен дикой первобытной энергии, что она, пожалуй, взялась бы за него и без клада. Сейчас же это было жизненно необходимо — и почему-то еще сильнее возбуждало.

— Я спасал свою стихию, — ответил Есений, но Тамара уловила в его голосе новые беспокойные вибрации. — И я не желаю тебе смерти, но то, что ты сотворила с птицей, у нас не прощается! За это положена кара, которую определит отец.

— А может, мы все-таки договоримся иначе? — тихо сказала Тамара. — Я клянусь, что больше не трону в лесу ни одно живое существо без вашего разрешения! Я искуплю эту кровь любыми обрядами, буду делать любую работу, которую вы прикажете. Только не говори ничего отцу, Есь, я тебя умоляю!

Она решилась прикоснуться к его плечам, запустила пальцы в пряди медных волос лесовика и с улыбкой посмотрела ему в глаза. Он должен был ответить на ведьминский зов, обещающий демону изобилие вкусной и жирной энергии, а также свободу от многих ограничений.

Он не мог не ответить!

Он был слишком молод и неискушен, чтобы отвергнуть подобный дар, не поступиться принципами ради блаженства плоти.

— Ты намерена меня подкупить своим телом? — произнес Есений, вновь коснувшись ее подбородка. Мурашки понеслись по телу, и на миг Тамара почти забыла об оставшихся в Нави сокровищах.

— А ты понятливый! — усмехнулась ведьма. — Но к чему такая суровость? Не подкупить, а отблагодарить за спасение, причем так, как тебе очень понравится! Я же видела, как ты на меня смотришь! У тебя еще не было секса с ведьмами, не так ли?

— Почем ты знаешь? Может, и был!