Милая

Агафья с удовлетворением прищелкнула серым узким языком, и Денис поморщился. Ее объяснения были правдоподобны, но могла ли Милана оказаться настолько подлой? И мог ли верный прирожденный дар так глупо его подвести?

— Пожалуй, я твердо знаю только одно, — продолжил он вслух, — кто-то из вас, людей или духов, мне врет. Но запахи не могут обманывать, Агафья, и в этом ты меня никогда не переубедишь!

— Как знаешь, милок, — покачала головой домовиха. — Пробуй это едево, коли не боишься и считаешь себя зрелым! Но лучше беги поскорее отсюда и положись на Тамару, чтобы вместе отыскать клад. Иначе лесовики скоро прикончат тебя, а ее превратят в свою игрушку.

Еще раз выразительно покашляв, она повернулась на месте и превратилась в облако черной пыли. Та быстро растворилась, но пол и табуретка покрылись инеем, похожим на липкую паутину.

Денис растерянно потряс головой и даже плеснул в лицо талой водой из ведра. По крайней мере та пахла как обычно. Рассудок отказывался шевелиться после тяжелой ночи и увиденного кошмара, логика противилась глубинным колдовским чувствам, и больше всего хотелось лечь, закрыть глаза, свернуться клубком. И плевать, что не проснешься от холода, — ведь если Агафья не врет, демонического тепла ему надолго не хватит…

Или не плевать? Неужели он проделал такой путь, чтобы умереть, а не восстановиться из пепла? И не создать больше ни одного аромата?

Тревога больно уколола под ребрами и окончательно сбила забытье. Чей бы это ни был обман — Денис твердо решил его раскрыть и снова взялся за припасы, поборов отвращение. Его раздражала не столько гниль, которая была естественным порождением природы, сколько примешавшиеся к ней чужеродные нотки. Иллюзия? Возможно, но кто в действительности ее наложил? Можно ли это вычислить привычным способом?

Денис решительно стал распахивать пакет за пакетом, выгребать оставшиеся банки и упаковки. Смрад сгущался, но он вскоре забыл о брезгливости и копался в нем, как в пышном многослойном торте. Обдирал невидимую глазурь, стирал верхний слой крема, один за другим расковыривал коржи, чтобы добраться до сердцевины — истинного запаха, каким бы он ни был. И наконец ему удалось откопать в глубине пакета банку рыбных консервов, упаковку риса басмати со специями и батон белого хлеба, которые не были тронуты порчей.

С наслаждением проголодавшегося ребенка Денис принюхался к вскрытой банке, горстке риса на ладони, ломтику хлеба. Никакой плесени, затхлости, жучков, — только отменный запах еды, который посреди темной северной зимы кружил голову почище любого парфюма. Розовые ломтики горбуши в золотистом бульоне пахли холодным морем, илом и топливом от рыболовецких судов. Рис, смешанный с пряностями, вызвал в уме далекие восточные базары и множество смуглых рук, перебирающих зерна так же бережно, как алмазы. А вдохнув аромат хлеба, Денис на мгновение увидел большое пшеничное поле под раскаленным добела полуденным небом.

«Неужели теперь я могу и видеть запахи? — ошеломленно подумал Денис. — Интересно, это какие-то абстрактные картинки или они имеют реальную основу? Но тогда…»

Неохотно отложив вскрытые продукты, он стал перебирать остальные, которые все еще немилосердно воняли. И усиленно напрягал память — могла ли свежесть, которую он чуял всего несколько часов назад, быть иллюзорной? А этот дух за́вали и гнили — подлинным?

«Демоны могут вызывать огонь, замораживать воду, плавить металл, даже очищать человеческую кровь и затягивать раны. Значит, они способны влиять и на органические процессы в еде! — сообразил Денис. — Искусственно перегреть ее или перенасытить влагой… Уж не знаю, как там это делается, но точно помню: пища была нормальная, когда Мила ее привезла! Память порой подводит меня на лица или имена, но не на запахи!»

И он застыл словно громом пораженный, осознав, что назвал ее Милой. Без разрешения, ночью, наедине с собой, когда мысли обнажены так же, как и запахи.

Почему он так подумал?

Как мог позволить себе подобную слабость?

По иронии судьбы, почти все близкие Денису женщины носили такие имена, которым не требовалась ласкательно-уменьшительная форма. Первую его любовь звали Верой, а Тамару он и в самом большом порыве страсти не вздумал бы назвать Томой или Томочкой. И это его устраивало, будто иначе он мог переступить спасительную тонкую грань, служившую и броней, и противоядием. А слишком глубокие, по-настоящему интимные чувства были ядом — медленным, усыпляющим, как смертоносный эфир, пахнущий прелым сеном под горячими телами влюбленных.

Ему ведь и раньше, в Грассе, приходили на ум такие сравнения. Или же нет?

Вконец растерявшись, Денис отпихнул подальше пакеты с испорченной едой. Рассудок слишком устал для дальнейшего анализа, и куда приятнее было погрузиться в запахи свежих консервов и хлеба. Как в порталы, ведущие в потайной мир…

Странно, за день Денис перехватил совсем немного, но сейчас пища не будила физического аппетита, а только будоражила колдовское чутье. Море, рисовые плантации на Востоке, прилавки со специями, колосящаяся пшеница и клубы животворной ауры — светло-голубые, насыщенно-багровые, оранжевые, золотистые. Он и раньше любил придумывать для запахов цвета, формы и текстуры, но никогда не видел их так ясно и живо.

Новая проба воплотила и другие образы. Над морем плясали полупрозрачные девы с развевающимися волосами и содранной на спине кожей, под которой виднелся черный, тонкий, как у рыбы, позвоночник. Они вглядывались в рыбаков на кораблях и баржах, незримо касались их лиц, плеч и натруженных рук. Одним девы улыбались, других провожали бесстрастными и задумчивыми взглядами, — мужчины этого не видели, зато Денис откуда-то знал, кто из них не вернется из следующего рейса, а кто, вероятно, проживет еще долгую жизнь.

Духи рисовых полей грелись на солнце в виде зверей с гибким телом, покрытым короткой блестящей шерстью, или свернувшихся кольцами змей. У тех и других глаза мерцали желтыми огоньками, и их свистящее дыхание разносилось над землей, заставляя собирателей риса вздрагивать и озираться.

А там, где росла пшеница, бродило высокое существо, закутанное в серый полуистлевший саван. Одна половина его лица еще была живой, подвижной, загорелой, а другая представляла собой обнажившийся череп, у которого выпала часть зубов. В когтистой руке существо сжимало острый серп, поджидая тех, кто нарушает древний распорядок.

Невольно в голове Дениса всплыли слова из записей наставника, которые он в свое время запомнил наизусть: