Милая

Но почему же его верные и неизменные друзья и советчики — запахи — упорно не желали поддакивать столь удобным версиям? Почему-то и дело кололи его ноздри кислыми, гнилостными, сернистыми нотками, которые струились из множества щелей в полу и древесной трухи, пропитавшейся флюидами как губка? Милана не могла их принести, это был застарелый, скопившийся смрад, указывающий, что гиблое место все еще опасно. И делать здесь ремонт, убираться, наводить уют показалось так же глупо, как загородить цветами яму, полную острых кольев.

Но куда теперь деваться?

Денис никогда прежде не ночевал в лесу, тем более зимой, и старый дом все еще мало походил на человеческое жилье. Однако тепло, принесенное лесовиками, витало в воздухе, пахло диким медом, муравьиной кислотой, звериными шкурами, затхлой водицей в невидимом пруду. Парфюмер стоял в звенящей тишине, окруженный живыми, настоящими запахами леса, не разбавленными городской синтетикой и людскими капризами. Аура глубинной стихии, скрытой от неподготовленного глаза и не подстраивающейся ни под чьи вкусы…

Глеб и Есений набросали в комнате с печью еловых веток и высушенного мха — так было принято выстилать спальное место для жрецов в лесных капищах. Они обещали, что не подпустят к дому голодных хищников, которые могли бы явиться на запах живой крови. А кроме того, осыпали пол крошевом из сухого можжевельника и полыни, над окнами повесили простые обереги, сплетенные из веточек и ягод. Теперь те мерно покачивались, время от времени издавая тихий стук. Он должен был отпугивать ночниц, упырей, мелких бесов, крадущих у спящего человека дыхание. Денис еще спросил, как парни сами не боятся этих запахов и звуков, и те со смехом ответили, что давно умеют отмерять безвредные для себя дозы.

Кажется, он даже улыбнулся в ответ… Как это возможно?

Денису вдруг показалось, что он отдал им последнее, что связывало с прошлым, — естественный людской страх перед дикой природой. А добровольно ли? Ведь они могли опоить его какой-нибудь отравой, добавленной в чабрец. И теперь он одурманен этим ложным бесстрашием, как дозой амфетамина, которым баловались некоторые его знакомые во Франции и Питере!

Но даже если было так — у него оставался нюх, который подсказывал, что в доме все еще что-то неладно. Молодые лесовики создали для него защитный кокон из чар, рассчитанный лишь на одну ночь, а с рассветом предстояло снова разгребать завалы и тайны. И эта мысль отгоняла сон почище всякой снежной бури.

Денис сбросил куртку и обувь, прилег на тюфяк из дома Любомира и укрылся пледом, который лесовики взяли в его собственном багажнике. Но без толку помаявшись на этом ложе около часа, он встал и еще раз прошелся по комнатам. Денис старался вообразить, какими они станут после его работы: входная дверь с именем нового владельца, отполированный пол, окна с защитой от холода, нормальная кровать, новая посуда и современная техника — если, конечно, удастся провести электричество. А главное, рабочий кабинет и хранилище для эссенций, которое можно обустроить в чулане без окон.

Это место Денис представлял лучше всего: ряды флаконов из темного матового стекла, выстроившиеся на деревянных полках, тусклое магическое освещение, артефакт в виде свечи, зарытой в песок, который убирает лишнюю влагу. И конечно, подписи к каждому сосуду, сделанные его собственной рукой, с полной информацией и датами. В прошлом Денис никогда не делегировал техническому персоналу эту работу, которую, впрочем, чаще называл «заботой». Он мог спать на диване и складывать одежду на спинке стула, но в хранилище соблюдал идеальный порядок под свою ответственность и ничью больше — ни человека, ни домашнего духа.

«Еще немного, и я начну думать, где повесить ковер с оленями и расставить фарфоровые фигурки» — безмолвно усмехнулся Денис. Но до этого предстояло выяснить, откуда так странно пахнет, иначе все бережно хранимые ароматы пропали бы и жизнь никогда не вернулась сюда. И тогда лесные демоны во главе со своей жрицей посмотрели бы на него с еще большим и заслуженным презрением.

— А значит, я тебя найду, — произнес Денис уже вслух, глядя в полумрак коридора. Потом снова улегся и вскоре заснул тяжелым сном без лиц, образов и звуков, будто лимит на них был исчерпан за два дня.