Милая

Глава 7

Сырость и конфеты с марципаном

По анализу крови можно установить родство, определить принадлежность к королевской династии, найти редкую болезнь, но нельзя измерить концентрацию и глубину колдовского дара. Ее состав одинаков у тех, кто унаследовал потустороннюю силу от предков, и тех, кто родился обычным человеком, но был обучен и принят в тайный мир под чью-то ответственность.

А ее вкус нравится духам-хранителям без оглядки на происхождение. Когда она холодеет в жилах разбойника, прячущегося у обочины дороги, бьет в голову крестьянину, оставшемуся в поле на полуденной жаре, сгущается меж бедер невинной девушки, попавшей в лапы лесного или водяного демона, — она по-всякому солона, крепка, напоена древней энергией предков и родной земли. Даже если хрупкий людской рассудок об этом не помнит.

Тем не менее до сих пор находятся те, кто желает с этим поспорить.

Милана думала об этом, глядя в круглое, разрумянившееся на морозе славянское лицо тридцатилетнего мужчины с тусклыми серыми глазами, растрепавшейся русой шевелюрой и трехдневной щетиной. В ухе у него поблескивала тонкая золотая серьга, куртка и ботинки на меху явно стоили немалых денег. Кровь с молоком — первое, что пришло ей на ум. Два любимых у нечисти напитка в одном сосуде, которые он рассчитывает преподнести как одолжение, хотя та вполне может взять и без спросу.

Просто потому, что может.

Он говорил бархатным, хорошо поставленным голосом, умел держаться в обществе, но вот исходящие от него флюиды замешательства и неудобства царапали как крошки засохшего хлеба. Руки — все еще загорелые, с короткими пальцами и плотной кожей, под которой совсем не проглядывали вены. Милана не могла вообразить, как эти руки утешают близкого, готовят еду, бьют по лицу или зарывают труп врага. Прежде ей не стоило особого труда воплотить в уме подобные картины, сейчас же она действительно ничего не знала о человеке, стоящем напротив. И не только потому, что он был так скрытен…

«Что же так опустошило твою душу, Денис? — вдруг подумала Милана. — Или кто? Уроки сумасшедшего старика-некроманта, мутная домовиха или ушлая Тамара?»

И сразу одернула себя — не об этом надо думать, а о его мазях и настойках, о том, чем они пахнут и как воздействуют на тело и рассудок! Но в голову упорно лезли другие мысли и тревоги. Как он, рафинированный горожанин, успевший забыть воздух над Невой, справится в гиблом месте? И как поладит с лесовиками, при их вздорном характере? Ну допустим, старший Глеб уже взрослый разумный парень, нашедший равновесие между безусловными законами Прави, остатками Среднего мира и хаосом, наступившим в Яви. С ним даже непосвященный человек сможет поладить. Младший Данилка по сути ребенок, для него все это лишь очередное захватывающее приключение, а Денис — кто-то вроде экзотической зверушки. А вот Есений с людьми та еще бестия, даром что именно его Любомир прочит на свое место.

«Ладно, мое дело привезти продукты, раз уж вызвалась, — напомнила себе Милана. — А заодно и повидаю наконец Никиту, как дед Стеня советовал».

Кстати, как там старик? Съел ли предназначенный ему мед со сгущенкой? Не унес ли ветер остатки крупы с завтрака, которые Милана насыпала для птиц? Даже у одинокой женщины всегда есть домашние заботы, ведьма она или нет! И они должны быть важнее, чем проблемы искателя приключений, заскучавшего в солнечной Франции…

Эти мысли вместе с чистым лесным воздухом вскоре согнали маету, и Милана отправилась в город. Летом она часто ездила туда на катере, в сопровождении кого-то из водяниц, развлекающих жрицу песнями и байками. Сейчас водоемы были заперты подо льдом, и приходилось делать крюк на автомобиле — пересечь мост и некоторое время петлять по южной окраине Питера.

После наводнения эти места так же раскололись на части, как северные окрестности, но поселок, где жила Милана, находился на своего рода полуострове. У самого берега Луги никто не рисковал селиться, кроме водяных духов, которые оберегали границы с мертвым миром под руководством внуков сурового деда Белояра. Тот был главным хранителем Невы с самого основания города, а каналы и притоки доверял своим потомкам.

Чуть дальше береговой линии стояли приземистые дома, такие же, как у Миланы, — они уцелели при катастрофе благодаря крепкому фундаменту, а возможно, и желанию высших сил. А вот многоэтажные комплексы причудливой формы, возведенные за несколько лет до бедствия, не устояли. Дед Стеня позже рассказал Милане, что домовые в них никогда не селились — их отпугивала ненадежность построек, шум и суета от бесчисленных пекарен, салонов красоты, пунктов выдачи заказов и неких «закрытых клубов», занимающих все нижние этажи.

— Нам, домашним духам, покой и стабильность нужны, а где их взять, если аура переполнена чужими флюидами, и непонятно уже, кто хозяин, а кто пришлый? Не должно быть казенных помещений рядом с домашним очагом, иначе это уже времянка какая-то, — сетовал старик, когда еще обитал в центре города.

И по злой иронии судьбы, прежние жильцы многоэтажек оказались в настоящих времянках, расположенных еще дальше от побережья. Их выделило городское правительство в качестве компенсации, но оно ничего не могло поделать с дыханием мертвого мира, которое проникало сквозь истончившиеся барьеры. От него ограждал только Лес, густо разросшийся между полуостровом и чертой города.

Именно на него положил глаз Денис Баруздин, не удосужившись познакомиться с истинными хозяевами и считая их кем-то вроде обслуживающего персонала, который можно передавать из рук в руки. И оставалось только запереть его наедине с этой холодной и бесстрастной властью, чтобы он понял абсурдность таких притязаний…

Снова Баруздин, снова эти проклятые воспоминания! Приехав на другой берег, Милана не раз успела пожалеть, что ввязалась во все это. Гипермаркет в ближайшем спальном районе был душным, пропах залежалыми овощами и бытовой химией, раздраженные голоса покупателей перекрикивали музыку из динамиков. Милана недолюбливала суету и шум с детства, давно тянулась к лесному вековому спокойствию. Здесь вроде бы кипела жизнь, но какая? Мимолетная, отмеренная сроком годности товара и звуком кассового аппарата. Люди набирали полные пакеты, толкались в очередях, тащили свои запасы к машинам или автобусной остановке, пока месиво из снега и грязи хлюпало под ногами и оседало брызгами на одежде. И верили, будто в этом и состоит настоящая жизнь.