Милая

— Вы же привели меня сюда, чтобы я, так сказать, вернул дом к жизни, — напомнил Денис. — Как я смогу это сделать, ни к чему не прикасаясь?

— Прикасайся на здоровье, только не голыми руками! Начинать придется с простой уборки мусора, с перчатками, тряпкой, ведром и веником, — усмехнулся Есений. — Потом мы очистим ауру от оставшихся миазмов, и ты сможешь все побелить, покрасить, подлатать сломанное, бумагу на стены натянуть, светильники повесить — ну, все, как у вас, людей, полагается, чтобы уют навести.

— То есть, — проговорил Денис, — этим всем я должен заниматься?

— Нет, блин, мы! Это был твой наставник, твоя идея сюда явиться, — ты и приводи в порядок свое наследство. А иначе оно так и будет мертвым стоять, и никакого клада ты не увидишь, — заявил Есений, — если тот, конечно, вообще существует.

— Но я этого не умею! И вообще, это не мужское дело, Всеволод Максимович никогда этим не занимался, как и мой отец. На худой конец, разве у меня не должно быть домового?

— А что тут уметь? Тебе то, что между ног, помешает полы мыть и стены красить? А домовые на развалинах не селятся, им хоть капля живой энергии нужна. Пока дом не встряхнешь и не призовешь хранителя по всем правилам, рядом будут околачиваться только призраки. А они-то тебе точно не помогут!

— Я не видел, чтобы кто-нибудь помогал тем женщинам в вашем доме, — заметил Денис.

— А ты не равняй! У нас лешачихи тоже не убираются и не стряпают, им другое на роду написано, — отозвался Глеб. — А дом… Если хочешь знать, мы его держим для таких, как ты, и прочих заблудившихся душ, которые еще не стали пропащими. Нам-то хватило бы и оврагов, и шалашей из лапника, и старых звериных нор.

— Тамара станет одной из этих женщин? — спросил Денис, чуть помедлив.

— Время покажет, — произнес Глеб и знаком указал ему идти дальше — в спальню, где из атрибутов осталась лишь печь и сломанная просевшая кровать. На ней были грудой свалены тряпки, от которых исходил такой смрад, что Дениса невольно передернуло. Вдруг из-под них выскочила серая крыса, стремительно пробежала по холодному полу, зыркнула на вошедших черными глазами и исчезла в расщелине.

— Вот тебе и домовой! — философски заметил Глеб. — Только он скорее твоей крови захочет, чем энергии, так что лучше тебе с нами не ссориться, Денис! Одной магией гвоздь не забьешь и еду из воздуха не материализуешь.

— Кстати о еде, — сказал Денис, — а чем я здесь, собственно, буду питаться? Местные ароматы, правда, отбивают аппетит, но рано или поздно об этом придется думать!

— Ароматы, говоришь? Ну да, здесь не дворец, и даже на постоялый двор не тянет. Но раз ты в колдуны подался, так покажи свою силу и выносливость!

— А раньше-то ты чем питался? — вдруг спросил Есений. И на ум почему-то сразу пришли бабушкины густые щи из квашеной капусты, с кубиками сочного мяса и горкой сметаны. Когда Денис ел их в последний раз?

А еще картошку с укропом, зажаренную до хруста, золотистые куриные окорочка, закопченную ею скумбрию, батон с маслом и вареньем, лоснящиеся от жира ажурные блины. И он запивал все это горячим чаем с двумя ложками сахару — как же его сейчас не хватало в этом дремучем лесу! Родители были поборниками здорового образа жизни и принимали в штыки такое питание, но на практике почти не вмешивались. Вскоре после смерти бабушки Денис тоскливо осознал, что никогда больше такого не отведает, однако сейчас запахи и вкусы всплыли в памяти с необыкновенной ясностью.

Потом была Франция, где он, конечно, пробовал национальные блюда, но чаще обходился готовыми бутербродами или замороженной пиццей из супермаркетов. Еще Денис очень любил круассаны и витые булочки с изюмом из крошечной пекарни. В ней всегда пахло лимонной кислотой и цветочным мылом, так как владельцы очень пеклись о чистоте и порядке. А больше и нечего было припомнить. В последние годы он заказывал еду на дом, и хотя она порой подозрительно пахла, организм успел к ней привыкнуть, как и рецепторы смирились с отсутствием яркой вкусовой палитры.

Когда же появилась Тамара, они ходили в рестораны, которых было много в центре города — за годы после наводнения тот успел ожить, расцвести новыми дневными красками и засиять шальными огнями ночи. Но там зачастую вообще не пахло, будто Денис попадал в стерильную химическую лабораторию, где смешивали ингредиенты с красивыми названиями и без всякой чувственной сути.

Видимо, поняв, о чем он думает, братья ехидно улыбнулись и предложили осмотреть кухню. С долей волнения Денис заглянул туда, где когда-то священнодействовала домовиха Агафья, большая мастерица по старинным русским блюдам. Она умела замешивать тесто из черных сухарей и апельсиновой цедры, варила потрясающую уху на огуречном рассоле и начиняла бараний желудок сочным фаршем и гречкой.

Теперь, когда Денис жил один, старуха присматривала за порядком, держала ауру, окуривала дом после тех, кто ей не нравился. Но кулинарными шедеврами больше его не баловала, объяснив, что силы на пороге тысячелетия уже не те. И уж конечно, никто не учил Дениса кухонным навыкам, а экстремальным туризмом парень не интересовался.

— Здесь даже никакой посуды не осталось, — медленно проговорил он, касаясь стен, на которых когда-то висели сковородки из чугуна, половники, ковшики, шумовки, потемневшие от времени и пропитанные вкусами жизни. Не было и мебели, в стенах лишь торчали гвозди и одиноко маячили бесполезные розетки. Сохранилась только плита и раковина, покрытая бурым налетом, но газ и водопровод давно не функционировали. В углу, где когда-то стоял красивый узорный шкафчик с травами и специями, теперь возвышалась куча многолетнего мусора, и в ней явно также копошились крысы.

— Этим постояльцам она не нужна, — пожал плечами Есений. — Но знаешь, в лесу ни одна тварь не сдохнет с голоду, если действительно хочет жить! Коли уж у тебя такой нюх, найди дупло с медовыми сотами, урожай вешенок на дереве или мышиную нору под снегом. На худой конец и шишки с желудями сгодятся, а питьевой воды тут хоть залейся!