Час волка

— Нет. Но как психолог я знаю, что люди обычно переоценивают свою способность предсказывать реакцию близких, особенно если человек травмирован. Возможно, именно эту ошибку я сейчас и совершаю. Учитывая твоё порой агрессивное поведение, встречаться с тобой здесь наедине, вот так, среди нахлынувших воспоминаний — совершенно не по правилам.

Боб криво усмехнулся.

— То есть тебе следовало бы бояться, но ты не боишься?

Она кивнула.

— Наверное, я больше беспокоюсь о том, что ты можешь сделать с собой, а не со мной. Скажи мне... — Теперь настал её черёд замолчать.

— Да?

— Тебе становится лучше, Боб?

— Лучше? О, несомненно. — Боб улыбнулся, понимая, что если сожмёт стакан хоть немного сильнее, тот просто лопнет. — Самое страшное позади. Я смирился с тем, что жизнь продолжается. Я помню твои слова о том, что рациональный разум забывает ненужные ему вещи. Это правда. Я чувствую, как с каждым днём всё меньше думаю и о тебе, и о Фрэнки. Вот увидишь, всё станет ещё лучше, когда я избавлюсь от дома. Будет так, словно ничего этого, — он указал на фотографии на холодильнике, — никогда не было. Тебе так не кажется? — Он улыбался через силу, с таким напряжением, что свело уголки рта, а сквозь слёзы её лицо расплылось и потеряло очертания. Казалось, кожа пылает. — Но всё же есть часть моего мозга — нерациональная и не слишком умная, которая не способна забывать, даже зная, что должна.

Элис кивнула.

— Возможно, нам и не нужно забывать, Боб. Может, дело скорее в том, чтобы бережно хранить хорошие воспоминания и учиться жить с не очень хорошими. И... двигаться дальше. — Её заминка была мимолётной, но Боб знал Элис как песню, выученную наизусть. Он сразу понял, что эта пауза, какой бы короткой она ни была, что-то значила. И вдруг до него дошло, в чём дело.

— Двигаться дальше? — спросил он. И внутренне приготовился, ожидая неизбежного. Потому что, разумеется, он заметил это сразу, как только пришёл: она выглядела в точности так же, как тогда.

Элис обхватила пальцами чашку и опустила взгляд.

— Да, я... — Она, казалось, собиралась с силами, затем подняла взгляд и посмотрела прямо в глаза Бобу. — Я беременна.

Боб всё кивал и кивал — его голова ходила вверх-вниз, точь-в-точь как фигурка собачки на полке под задним стеклом в машине его родителей.

— Поздравляю, — выдавил он сдавленным, хриплым голосом.

— Спасибо, — тихо ответила она.

— Нет, правда, — сказал он. — Я... рад за тебя.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Конечно, — сказала она.

Они посмотрели друг на друга. Он улыбнулся. Она ответила осторожной улыбкой.

— Боялась мне об этом говорить? — спросил он.

— Немного, — ответила она. — Так всё в порядке?

— Да, всё в порядке. — Он задумался. Так оно и было на самом деле. Более чем в порядке. Это принесло... да, облегчение. Элис снова была беременна, и каким-то странным образом ему показалось, будто на его совести стало одной жизнью меньше. Прежде он никогда не думал об этом в таком ключе, не осознавал, что может инстинктивно отреагировать так на новость, которая лишь отдаляла её от него ещё сильнее.

— Девочка или мальчик? — спросил он.

— В понедельник идём на УЗИ. Думаю, тогда и узнаем.

— Здорово, — сказал Боб, всё продолжая кивать. Ещё немного — и голова, пожалуй, просто отвалилась бы.

— Спасибо за разговор, Элис. Спасибо за... да вообще за всё. Я, пожалуй, пойду.

Они попрощались, не касаясь друг друга. Когда она закрыла за ним дверь и он вышел в стылую осеннюю ночь, шаг его словно стал легче. Но затем словно маятник качнулся в груди, полоснув по самому сердцу, и на мгновение он застыл у машины, скорчившись от боли. Затем маятник качнулся в другую сторону, и он уехал под идиотски весёлую песню Motörhead «On Parole»[40], выкрутив громкость на максимум и подпевая сквозь катящиеся по щекам слёзы.