Час волка

— Но когда она ушла, я понял, что она свела на нет моё противоядие от одиночества. Женщины, случайный секс, алкоголь, работа — я пытаюсь этим спасаться, и на короткое время помогает, но я знаю, что долго так не протяну. Я как та раскрытая раковина без замыкающей мышцы. Стою распахнутый, беззащитный, высыхаю изнутри, и с каждым днём от меня разит всё сильнее.

Боб даже удивился, почувствовав, что нос зайца не был ни холодным, ни влажным — настолько правдоподобной казалась иллюзия. Вокруг круглых зрачков глаза были карими, чернеющими к краям. Но Боб смотрел на ободок возле самого зрачка, где коричневый цвет светлел, отливая янтарём. Точь-в-точь как глаза Фрэнки.

— Единственное утешение — со временем боль притупляется, — продолжал Боб. — Тебе становится плевать, самоуважение уже не кажется таким уж, мать его, важным. Как и уважение окружающих. Да вообще ничто. Ничто больше не имеет значения.

— Кроме работы?

— Даже она.

— Но судя по тому, что я вижу, ты вкалываешь день и ночь.

— Это просто потому, что я хочу быть тем, кто возьмёт Томаса Гомеса. Я, а не Олав Хансон или кто-то ещё из этих идиотов.

— Не поэтому ли ты никому из них не рассказал про таксидермиста, у которого Томаса Гомеса ждёт готовый заказ? — Майк Лунде не поднимал головы от работы, но на его лице играла та самая едва заметная улыбка. Она напомнила Бобу лицо его отца после инсульта. — Честно говоря, я всё думал: почему ты единственный полицейский, с которым я общался?

— Ну, — вздохнул Боб, — теперь ты знаешь.

— Спасибо за откровенность, Боб. А насчёт другого ты тоже будешь откровенен?

— Насчёт другого?

— О причине, по которой вы расстались с Элис.

— Так я же тебе уже сказал. Она встретила другого.

— До этого. О том, из-за чего между вами всё рухнуло.

— И какая же это причина, по-твоему?

— Я не знаю. Но, возможно, в этом и кроется истинная причина твоего одиночества. Впрочем, мы, конечно, можем об этом не говорить.

Боб стоял, сглатывая ком в горле. Смотрел в глаза зайца. Нет, говорить об этом действительно не обязательно. До сих пор ведь это отлично работало, верно? Не говорить об этом? Просто дать ране затянуться и опрокинуть стакан чего покрепче, когда боль становится невыносимой, а мысли не удаётся прогнать. У неё были карие глаза. «Как карамель», — говорила Элис. А ему больше нравился янтарь.

— Мы потеряли дочь, — тихо произнёс Боб. — Фрэнки. Ей было три года.

Лунде прервал работу. Быстро вытер руки друг о друга и опустил их вдоль тела. Взгляд, которым он посмотрел на Боба, был открытым, обнажённым, прямым. Боб не увидел в нём требования продолжить или что-то объяснить. И Майк Лунде тоже ничего не сказал — словно понимал, что никакие слова, добавленные к только что сказанным, не способны придать им большего смысла. Дочь. Потеряли. Три года.

— Она нашла мой табельный пистолет в ящике у нас в спальне, — заговорил Боб. — Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.

Боб подбирал слова так же, как делал всегда, когда обстоятельства требовали объяснить случившееся. Это была заученная наизусть формула. Со временем он научился проговаривать её почти без изменений. Иногда, как при даче показаний в полиции, он добавлял детали, сообщал факты — например, что держал пистолет и патроны в свободном доступе в ящике прикроватной тумбочки, потому что в округе незадолго до этого произошли две ночные кражи со взломом. Но ни слова о том, что он чувствовал, ни слова о самой Фрэнки. Это было бы равносильно прорыву плотины. Он знал, что сорвётся. И всё же, стоя здесь и проговаривая заученные фразы, он чувствовал, как внутри нарастает страшное давление.

— Мне невыразимо жаль, Боб, — тихо сказал Майк.

Боб видел, что тот говорит искренне. В его глазах читалось сочувствие, немая боль — словно эхо боли самого Боба. Бобу оставалось лишь поражаться тому, как слепо и прихотливо распределяется сопереживание среди людей.

— Элис — психолог, и она убедила меня пройти терапию у специалистов по преодолению горя. Все они твердили в один голос: опыт показывает, что подобная трагедия часто ведёт к разводу; что важно давать друг другу личное пространство и не искать виноватых. Конечно, для Элис в этом не было ничего нового, она сама объясняла мне эти механизмы, подробно расписывая, что обычно происходит с молодой парой, потерявшей единственного ребёнка. Мы всё это знали. И тем не менее мы не смогли предотвратить абсолютно ничего из того, что последовало дальше. Опустошение. Апатия. Молчание. Вспышки гнева, которые один испытывает, когда ему кажется, будто другой его винит. Из-за чувства собственной вины. Ненависть к партнёру, потому что ты чувствуешь, что он разделяет эту вину. Алкоголь. Отчуждение. Мы совершенно забыли о том, что любили друг друга, мы просто влачили существование с этим жерновом скорби на шее, который тянул нас обоих ко дну. Один лишь вид партнёра за завтраком напоминал о случившемся. Ни один из нас не позволял другому забыться, потому что забвение, побег от чужой боли казались предательством. Пока в конце концов мы просто не сломались.

— То есть причина была не в том, что она нашла другого?

— И в этом тоже. Но... сначала она выставила меня вон.

— Ты в этом уверен?

— В чём именно?

— В том, что она тебя выставила?

— А почему я должен в этом сомневаться?

Майк пожал плечами.

Боб почувствовал металлический привкус крови во рту — он и не заметил, как прикусил язык.

— Может, прямо она этого и не говорила, но отгородилась от меня холодом. Не разговаривала со мной, не прикасалась ко мне. Так что я принял неизбежное. Собрал вещи и ушёл.

— Значит, ушёл всё-таки ты?

— Что? Нет.

— Нет?

— Нет! Она могла бы позвонить и попросить меня вернуться. Но она этого не сделала.

— Понимаю.

— Ладно, она звонила. Раза два. От силы. Сразу после этого. Но моя жизнь тогда превратилась в сплошной хаос, и я... мне, наверное, это было нужно. Когда я начал приходить в себя и вспоминать всё то хорошее, что нас связывало, я связался с ней. Но она сказала, что встретила этого парня, Стэна. Стэна-Супермена. Прошло ведь всего несколько месяцев, понимаешь? Так что... — Боб нащупал прикушенное место на языке и сильно прижал его к зубам с обратной стороны. — ...на мой счёт, последнее слово осталось за ней.

— Этот Стэн...